Не мой формат - Кира Северина

Из темноты, очень вовремя, донёсся звук, который издают, когда хотят, чтобы человек передумал жить в этом районе.

— Чудно, — пробормотала я. — Просто чудно.

* * *

— Ты боишься, — констатировал Макс, пока нас цепляли на пояс маленькими камерами — «для атмосферы», как радостно сообщила Алина.

— Я не боюсь, — сказала я. — Я профессионально настороженно отношусь к замкнутым тёмным пространствам, населённым людьми в гриме, которым платят за то, чтобы меня пугать. Это называется здравый смысл.

— Это называется боишься.

— Я, между прочим, пишу про вещи пострашнее, — огрызнулась я. — Я пишу про монтаж. Я видела, как из доброй женщины двумя склейками делают истеричку. После этого никакой человек в латексе меня не напугает.

— Угу, — сказал Макс. — Поэтому ты уже три минуты держишься за мой рукав.

Я опустила глаза. Я держалась за его рукав.

Я отпустила рукав с достоинством королевы, отпускающей перила эшафота.

— Это, — сообщила я, — было исключительно ради картинки.

— Конечно, — сказал он, и в голосе впервые за утро мелькнула не насмешка, а что-то мягче. — Держись рядом. Я серьёзно. Темно, актёры, толкотня — разделимся, кто-нибудь навернётся. Идём вместе, решаем вместе. Я тебя не брошу.

— Какая забота, — сказала я. — С чего вдруг?

— Логистика, — ответил он. И, помолчав, тише: — И не только.

Я не успела придумать, что на это ответить, потому что стальная дверь за нами с лязгом опустилась, свет погас, и нас сожрала темнота.

* * *

Внутри было хуже, чем я готова была признать вслух.

Темно — по-настоящему, не «приглушённый романтический свет», а так, что собственную руку видишь только воображением.

Где-то капала вода. Где-то скрипело. Где-то — и это было особенно мило — кто-то методично точил что-то железное обо что-то железное.

— Загадка, — раздался из динамиков бесплотный голос. — «Я говорю без рта и слышу без ушей. У меня нет тела, но я оживаю с ветром. Что я?»

— Эхо, — сказали мы с Максомодновременно.

Где-то впереди вспыхнул тусклый зелёный указатель — путь открылся. Я даже не успела возгордиться нашим интеллектуальным единством, потому что слева, совсем близко, раздался треск.

Знакомый, нехороший треск. Электрический.

Из темноты выступил Актёр.

Я пишу его с большой буквы, потому что он того заслуживал: метра два, лицо в потёках, в руке — электрошокер, который он включил так, чтобы между контактами проскочила синяя искра.

Очень убедительная синяя искра.

Где-то в глубине дома взвизгнули. Потом ещё раз. Потом чей-то голос отчаянно заорал: «Я снимаюсь! Слышите?! Выпустите меня, я снимаюсь!» — и я поняла, что прямо сейчас, в этой темноте, кого-то из двенадцати пар вычёркивают из списка.

Не голосованием. Просто человек решил, что любовь и приз не стоят вот этого конкретного латексного господина с искрящейся палкой.

Я бы его поняла. Я сама была близка.

Актёр сделал шаг. Шокер затрещал ближе.

И вот тут я перестала быть журналистом, скептиком, грозой постановочной романтики и автором десяти язвительных колонок.

Я стала просто человеком в темноте, к которому идёт двухметровый кошмар с электричеством в руке.

Я дёрнулась назад и врезалась в Макса.

* * *

Дальше всё случилось быстро и одновременно очень, очень медленно.

Его рука обхватила меня поперёк живота, и я невольно вогнулась, потому что его ладонь легла точно туда, где под тонкой тканью уже начинал гореть живот.

Тепло его тела просачивалось сквозь мою рубашку, и мне показалось, что я таю прямо у него в руках.

Вторую руку он выставил вперёд, заслоняя нас обоих, и шагнул так, что между мной и треском оказался он. Весь. Целиком. Стена.

— Я держу, — сказал он мне на ухо. Низко, ровно, без капли той отрепетированной лёгкости. — Не дёргайся. Я тебя не отпущу.

И страх — вот что унизительно — никуда не делся. Он просто… сместился.

Перестал быть про Актёра и стал про то, что я чувствую спиной всё его тело. Каждый сантиметр.

Что его рука лежит у меня поперёк живота, удерживая, и ладонь у него горячая даже сквозь ткань.

Что его дыхание шевелит мне волосы у виска.

Что сердце у него под моей лопаткой бьётся быстро — быстрее, чем у человека, который «просто следит за реквизитом».

Актёр затрещал шокером прямо перед нами.

Я вжалась в Макса сильнее, до глупого, до конца, и почувствовала, как он замер на секунду, а потом его рука на моем животе чуть сжалась, а бедро, прижатое к моим ягодицам, неуловимо подалось вперед. Я услышала его сдавленный вдох — не от страха, а от сдерживаемого усилия.

— Ника, — сказал он. Не «Соболева». Ника. — Посмотри на меня.

Я повернула голову. Он наклонился.

В кромешной темноте я не видела почти ничего — но его лицо было так близко, что я различала и щетину, и ту самую ямочку, которой сейчас не было, потому что он не улыбался.

Он смотрел на мой рот. Я знала это, хотя не видела. Чувствовала — кожей, той самой, что весь страх перевела в совершенно другое топливо.

Я уже представляла, как его губы коснутся моих, как он будет меня целовать здесь, в этой темноте, и эта мысль была настолько сладкой и запретной, что я чуть не застонала вслух.

Если бы он сейчас наклонился ещё на сантиметр...

Треск отдалился. Актёр, выполнив свою смену по нагнетанию, удовлетворённо растворился в темноте искать новую жертву. Где-то впереди снова загорелся зелёный указатель.

А мы стояли. Вжавшись друг в друга. В темноте, где не было ни одной видимой камеры. Где не для кого было играть.

И всё равно не отпускали.

— Путь открыт, — сказал наконец Макс. Голос у него был хриплый.

— Открыт, — согласилась я. Мой был не лучше.

Никто не двинулся ещё секунды три.

Эти три секунды я потом буду вспоминать чаще, чем готова признать даже самой себе.

Потому что в эти три секунды я чувствовала не просто его тело — я чувствовала его желание. Оно было таким же густым и реальным, как темнота вокруг нас, и я знала, что он чувствует моё в ответ.

И это было страшнее любого Актёра с шокером

* * *

Остаток квеста мы прошли молча и слаженно — как пара, которая, чёрт возьми, действительно неплохо соображает на двоих.

Загадки сыпались — мы их щёлкали.

Он подсаживал меня там, где надо было перелезть; я орала ему направление, когда из бокового коридора выскакивал очередной Актёр.

Один раз я даже почти не завизжала. Прогресс.