Не мой формат - Кира Северина

— Странно, что он выбрал тебя. — Она скользнула по мне взглядом, как таможенник по чемодану без багажа. — При его-то возможностях.

— Так и работает алгоритм, — пожала я плечами. — Загадочная вещь. Сводит самых неожиданных. Тебе вон Гарика свёл — а вы как два сапога. Оба правые.

Смузи в её руке дрогнул. Я мысленно поставила галочку: попала.

Снежана развернулась и уплыла, оставив за собой шлейф аромата и невысказанных угроз.

Я знала этот тип. Такие не отступают.

Такие идут перегруппировываться — и возвращаются с тяжёлой артиллерией и идеально уложенными волосами.

* * *

Праздновать нас отправили в комнату — «уединитесь, пара-победитель, страна хочет нежности». Страна, как обычно, хотела не того.

Дверь закрылась. Камеры остались. И мы с Максом наконец оказались наедине — насколько это возможно под четырьмя объективами — впервые после темноты.

Я приготовилась к чему угодно: к нежности, к попытке «поговорить», к фирменной улыбке.

Я не приготовилась к тому, что он привалится к стене, скрестит руки и скажет:

— Ты дрожала.

— Там был сквозняк, — отрезала я.

— В замкнутом помещении без окон.

— Плохая вентиляция. Жалоба будет в письменном виде.

— Ты вцепилась в меня так, что у меня до сих пор отпечаток от твоих ногтей. — Он закатал рукав и продемонстрировал предплечье с видом адвоката, предъявляющего улику. — Хочешь сфотографировать для репортажа? «Объект исследования. Следы паники».

— Это не паника. — Я задрала подбородок. — Это рефлекс. Знаешь, как у тебя бицепс дёргается, когда мимо проходит зеркало. Я же не делаю из этого глав.

— Соболева. — Он оттолкнулся от стены и сделал шаг. Всего один, но комната почему-то сразу стала меньше. — Мы оба там были. Я помню, что было. И ты помнишь.

— Я помню, что на нас шёл актёр с электрошокером, а ты загородил, потому что у тебя инстинкт защищать реквизит, — сказала я, чеканя каждое слово. — Это всё. Это была…

— Не говори, — мягко предупредил он.

— …кар-тин-ка, — договорила я по слогам, специально, назло, с удовольствием.

Что-то мелькнуло у него в глазах. Не обида.

Хуже. Азарт.

— Хорошо, — сказал он неожиданно спокойно, и от этого спокойствия у меня по спине поползло нехорошее предчувствие. — Картинка так картинка. Тогда тебе ведь без разницы, кто со мной в паре? Картинку я и со Снежаной сыграю. Ей, я смотрю, очень хочется.

— Вот и играй, — сказала я.

И, к собственному ужасу, услышала в своём голосе на полтона больше, чем требовала тема.

Он услышал тоже. Конечно, услышал. Он на это и закидывал.

— Ага, — сказал Макс тихо, и уголок рта пополз вверх — медленно, по-хозяйски, невыносимо. — Значит, не картинка.

— Я тебя ненавижу, — сообщила я с чувством.

— Знаю, — согласился он. — Это, кстати, единственное, в чём мы пока совпали честно. Девяносто один процент ненависти. Прибор не соврал.

Я схватила подушку и запустила в него. Он поймал её одной рукой, не переставая улыбаться. Спортсмен, чтоб его.

* * *

Ночью, когда камеры перешли в зелёный режим, а Макс по ту сторону вала наконец заткнулся и уснул (или сделал вид, в чём я уже разбиралась плохо), я достала телефон и открыла заметки.

Репортаж. Тот самый. Материал года.

Я перечитала последние записи и поняла масштаб катастрофы.

«Манипуляция зрителем через монтаж» — две строчки. «Постановочная природа „детектора"» — полторы.

«Как Максим заслонил меня в темноте, не думая, и почему я до сих пор это чувствую спиной» — полторы страницы.

Я смотрела на эти полторы страницы и думала очень профессиональную мысль: «Соболева, ты пишешь не разоблачение. Ты пишешь признание. И если кто-нибудь это прочтёт — конец не шоу, а тебе».

Я не удалила и эти полторы страницы.

У меня, видимо, появилась новая вредная привычка. Дороже курения.

* * *

Вечер вылета прошёл для нас в режиме зрителей — иммунитет освобождал от страха и оставлял чистое, незамутнённое злорадство, которое я, как профессионал, очень ценю.

Две пары заблаговременно покинули проект еще во время квеста.

Детектор поработал по оставшимся. Сводка вышла короткой, но ёмкой.

Проводили пару, у которых детектор показал такую ровную линию, что медик на всякий случай проверил, не отошли ли они в мир иной от скуки.

Итак. Двенадцать стало девятью.

Снежана с Гариком остались — Снежана успела по дороге к детектору пустить слезу и сообщить, что «бьётся за свою любовь», хотя единственное, за что она билась, — это за крупный план.

Сработало. Страна голосует сердцем, а сердце, как известно, орган доверчивый.

Уходя со сцены, Снежана поравнялась со мной.

— Наслаждайся иммунитетом, — шепнула она, не сбавляя сияющей улыбки. — Он же на одну неделю. А я — надолго.

— Буду наслаждаться, — заверила я. — С дивана. Со злорадством. Ты в курсе, у меня хобби.

* * *

— Внимание, девять пар! — Артур возник в финале вечера, свежий, как будто и не он только что хоронил троих. — Вы прошли страх. Теперь вас ждёт… нежность. Илистрасть.

За его спиной зажглась новая декорация: паркет, зеркала, мягкий золотой свет. Танцевальный зал.

— На следующей неделе — парный танец! — провозгласил он. — Вы будете двигаться как одно целое. Близко. Очень близко. И поверьте: камера видит, когда между партнёрами есть… химия.

Зал зааплодировал. Снежана плотоядно посмотрела на Макса. Макс — почему-то на меня.

А я стояла и понимала простую, неприятную, абсолютно физическую вещь.

В темноте я хотя бы могла врать, что это сквозняк.

На паркете, в золотом свете, прижатая к нему по всем правилам танца, — мне врать будетнечем.

«Чудно, — подумала я в третий раз за это шоу. — Просто чудно».

Глава 10: Антоним страсти

Танго придумали, по-моему, специально, чтобы мучить людей, которые друг друга не выносят.

Я поняла это в первую же минуту, когда в зал с зеркалами и предательски гладким паркетом вошёл маэстро Эдгар — невысокий человек с осанкой колонны и трагизмом, которого хватило бы на три оперы.

Его выписали откуда-то из мира, где люди всерьёз произносят слово «искусство» без кавычек.

Он окинул девять наших пар взглядом полководца, осматривающего рекрутов, и сразу всё про нас понял.

— Танго, — объявил он, и пауза после этого слова длилась так, что я успела пожалеть о решении вообще родиться, — это не танец. Это вертикальное выражение горизонтального желания. Это допрос. Телами. Без слов. — Он прошёлся вдоль шеренги. — К концу недели каждая пара станцует мнестрасть. Или сойдёт с паркета. У страсти, друзья мои, нет