Не мой формат - Кира Северина

Мы с Максом были последними. Гвоздём программы.

Я весь день старательно не думала о том, чем закончилась наша репетиция, и о том, что он сказал мне в спину.

Получалось примерно как у человека, которому велели не думать о белой обезьяне.

Обезьяна танцевала танго и улыбалась одной ямочкой.

* * *

Первой вышла Снежана.

Надо отдать ей должное: выглядела она сногсшибательно.

В красном, с разрезом до самого «как это вообще держится», она вплыла на паркет под драматичный аккордеон — и устроила настоящий мастер-класс по тому, как изобразить страсть, ни на секунду её не испытав.

Она стреляла глазами в камеру. Закидывала ногу на Гарика, как на тренажёр.

Откидывалась так глубоко, что я начала переживать за её позвоночник и за бедного Гарика, на котором всё это держалось и который смотрел на партнёршу с ужасом грузчика, которому вручили антикварную вазу.

Зрители хлопали. Снежана была эффектной. Снежана была красивой.

Снежана былапустой, как студийный павильон в выходной.

— Технично, — сказал Эдгар, когда музыка стихла. И замолчал.

Это «технично» он произнёс тем тоном, каким говорят «ну, хотя бы не уронил».

Снежана улыбнулась так, будто ей вручили «Оскар», и уплыла, на ходу метнув в меня взгляд: «попробуй переплюнь».

Денис с Алёной переплюнуть и не пытались.

Они станцевали чисто, гладко, с правильными лицами — и так же мёртво, как репетировали.

Два прекрасных человека старательно изображали огонь, держа при этом дистанцию пожарной безопасности.

— Безупречно, — вздохнул Эдгар. И добавил, ни к кому не обращаясь, тихо, в вечность: — И совершенноникому не нужно.

Я его, в общем, понимала. Я три года писала ровно про это: безупречная картинка, в которой нет ни грамма живого.

Я была экспертом по различению настоящего и поддельного.

Что, как выяснится через пять минут, не спасает.

* * *

— И наконец, — провозгласил Артур, — пара, которую вы все ждали! Вероника и Максим!

Макс протянул мне руку. Я вложила в неё свою — чисто для картинки. Тогда я ещё думала такими словами.

Мы вышли в круг. Свет упал тёплый, золотой. Я постаралась не думать о том, что он мне обещал на этом свете.

Заиграл аккордеон.

И мы перестали изображать.

Мы просто продолжили нашу войну, только теперь под музыкой, на свету, перед всей страной.

Я наступала — он отбивал.

Он притягивал рывком — я выгибалась, чтобы он притянул сильнее.

Каждый шаг был подколкой, каждый поворот — «последнее слово».

Я толкала его взглядом: «ненавижу». Он отвечал ладонью на моей спине: «знаю. И что?»

Это было не танго.

Это был наш двухнедельный разговор, только теперь вслух — телами, без права на монтаж.

Зал перестал дышать.

Я чувствовала это кожей — ту тяжёлую, влажную тишину, когда все понимают, что подсматривают за чем-то настоящим.

Музыка пошла на спад. Он закрутил меня, раз, другой — и поймал в ту самую фигуру.

Притянул за поясницу, резко, и откинул на своей руке.

Я упала назад, доверив ему весь свой вес, и замерла: его лицо снова было в сантиметрах от моего.

Аккордеон взял последнюю ноту и умолк.

Мы — нет.

В этот раз не было ни Алины, ни шокера, ни оправданий.

Только его тёмный, честный взгляд, рука, державшая меня над пропастью паркета, и те сантиметры, которые на репетиции нам так и не дали закрыть.

— На свету, — выдохнул он чуть слышно. — Тысама пришла.

Ипоцеловал меня.

* * *

Губы накрыли мои жадно, почти грубо — будто он сорвался с цепи.

Я почувствовала его зубы, его язык сразу же ворвался мне в рот, и мы начали не целоваться, а поедать друг друга.

Он рычал тихо, почти в меня, и прижимал меня к себе так, что я ощутила, насколько он уже твёрдый — твёрдый и прижатый прямо к моему животу.

Я схватилась за его плечи, ногти впились в ткань, и ответила тем же: глубоко, мокро, с языком, с зубами, с той самой войной, которая теперь шла у меня во рту.

Он облизал мою верхнюю губу, потом резко всосал нижнюю и чуть прикусил — я застонала ему в рот, тихо, стыдно, но уже не могла остановиться.

Его рука на моей пояснице скользнула ниже, сжала ягодицу прямо через платье, и он прижал меня ещё сильнее, будто хотел, чтобы я почувствовала, как сильно он меня хочет.

Я сама толкнулась бёдрами вперёд, и между нами не осталось даже намёка на воздух.

Где-то далеко взорвался зал. Я не слышала. Я была занята — языком, губами, его твёрдым членом, прижатым ко мне, своим собственным стоном, который вырвался, когда он прикусил меня снова.

Когда он наконец оторвался, медленно, неохотно, выпрямляя меня, я открыла глаза. Его лицо было совсем близко.

Без улыбки. Без ямочки. Просто тёмное, мокрое, голодное.

— Вот это, — выдохнул он хрипло, — было не картинка.

У меня не нашлось, что возразить.

* * *

Звук вернулся не сразу.

А когда вернулся — часть зала визжала, часть давилась, кто-то явно уронил телефон.

Артур стоял с микрофоном наперевес и не знал, куда деть сначала глаза, потом руки, а потом и сам микрофон.

Эдгар плакал.

Не фигурально — настоящими слезами, прижав ладонь к груди, как человек, доживший до второго пришествия танго.

— Вот! — рыдал он, тыча в нас пальцем перед всей студией. — Вот это! Война! Я же говорил! Ненависть, которая не может себя отпустить! Гениально! Снимите кто-нибудь это с меня, я не выдержу такой красоты!

Детектор над сценой, к которому нас даже не подвели, сам собой мигнул и выбил какое-то неприлично высокое число. Артур потерял дар речи, потом обрёл, потом потерял снова.

А я стояла посреди золотого круга, с колотящимся сердцем и губами, которые всё ещё помнили чужие, и понимала ровно одну вещь.

Граница пала. Подушечный вал, который я возводила две недели — из реквизита, из иронии, из слова «картинка», — рассыпался на глазах у всей страны, в прямом эфире, под аккордеон.

Сбоку, на краю золотого света, стояла Снежана.

Она не аплодировала. Она смотрела на меня так, как смотрят на конкурента, которого только что недооценили, — холодно, внимательно, прикидывая. И когда наши взгляды встретились, она очень медленно, очень красиво улыбнулась.

Так улыбаются не проигравшие.

Так улыбаются те, кто только что решил сменить тактику.

Но об этом я подумаю завтра.

Сегодня у меня были дела поважнее: например, заново учиться дышать рядом с человеком, которого я по плану должна была разоблачить, а на деле