Не мой формат - Кира Северина

моей колонки выжал бы из «в основном» максимум, желательно с выгодой для себя. Человек из моей колонки вообще был картонным — плоским, удобным, из тех, кого не жалко резать на абзацы. Я сама его таким нарисовала. Это было профессионально. И, как выяснялось теперь, в темноте, не очень честно.

— Спасибо за круассан, — сказала я в зелёный потолок. Сама не знаю зачем. Видимо, темнота действительно меняет правила.

— Он был подгоревший, — отозвался Макс не сразу.

— Я заметила. Поэтому и спасибо.

Голос его в темноте звучал ниже и без обычной отрепетированной лёгкости.

— Я тебе отдал тот, что лучше, а подгоревший съел сам. Это, Соболева, запомни на будущее. Пригодится, когда будешь писать обо мне в следующий раз.

Я лежала и смотрела в зелёный потолок очень долго.

Записать это в репортаж было нельзя. «Объект отдал корреспонденту лучший круассан» — это не вскрытие индустрии, это рецепт катастрофы. Это вообще никуда нельзя было записать.

Но я почему-то знала, что запомню и так. Без блокнота.

И это пугало меня больше всех камер этого аквариума, вместе взятых.

* * *

К концу недели дом ощутимо залихорадило.

Завтра — первое голосование. Завтра кого-то выловят сачком.

Пары, что всю неделю смотрели в разные стороны, вдруг вцепились друг в друга с отчаянием утопающих, которым только что объяснили, что берег — платный.

Очкарик с напарницей наконец сошлись на единой версии знакомства — застрявший лифт, — но было поздно: лифт, как и они, никуда не ехал и ехать не собирался.

«Семейная» пара, кажется, всерьёз обсуждала, кому достанется общий чемодан после развода, которого ещё не было.

Снежана отрабатывала перед зеркалом три вида слёз: благородные, отчаянные и «я-сильная-но-мне-больно».

А я, гроза постановочной романтики, автор десяти язвительных колонок, поймала себя на мысли, от которой стало по-настоящему неуютно.

Я не хотела уезжать.

Ради репортажа, разумеется.

Мне нужен материал, мне нужен финал, мне нужна развязка, без которой статья — не статья, а полуфабрикат. Исключительно профессиональный, холодный, расчётливый интерес.

Я повторила это про себя трижды, как заклинание.

На третий раз даже почти поверила.

Почти.

Глава 6: Сачок

Вечер вылета в «Паре по расчёту» обставляли так, будто решалась не судьба полутора десятков случайных пар, а как минимум вопрос престолонаследия.

К сумеркам студию перестроили. Сердце из лампочек притушили до тревожного багрового — видимо, чтобы зритель сразу понял: сегодня будет не нежно, сегодня будетдраматично.

Под потолком повисла новая конструкция, в которой я с первого взгляда опознала «детектор совместимости» в его парадной версии: панель размером с холодильник, утыканная огоньками, со шкалой от нуля до ста и стрелкой, которая, готова была поставить весь гонорар, управлялась не наукой, а человеком за пультом по инструкции «нагнетай».

Нас, участников, согнали в гримёрку — приводить лица в состояние «мне страшно, но я держусь».

У большинства получалось без грима.

Я сидела в кресле, пока Алина-редактор нервно сверялась с планшетом, и наблюдала, как дом перед казнью делится на сорта.

Снежана отрабатывала перед зеркалом слёзы. Получалось, надо признать, профессионально — на «отчаянных» даже я почти прониклась, пока не вспомнила, что вижу репетицию.

Очкарик с напарницей сидели рядышком и в последний раз пытались выучить, где же они всё-таки познакомились. Лифт, кафе, библиотека и стеллаж кулинарной поэзии вели за их сердца ожесточённую борьбу, и ни один не побеждал.

«Семейная» пара — те двое, что знакомы трое суток и уже как восемнадцать лет в браке, — сидели в демонстративном молчании, отвернувшись друг от друга, и это молчание было таким насыщенным, что хоть закадровый текст пиши.

* * *

— Нервничаешь? — Макс опустился в соседнее кресло.

Гримёрша тут же налетела на него с пуховкой, и он терпеливо подставил лицо — человек, давно привыкший, что его лицо есть часть рабочего инвентаря.

— С чего бы, — сказала я. — Меня выгонят — я просто напишу, что меня выгнали. Глава так и будет называться: «Как меня выловили сачком».

— А меня?

— А тебя в этой главе будет немного. Эпизодическая роль. «Спутник героини, бывший спортсмен, имя уточняется».

— Жестоко.

— Профессионально.

Он усмехнулся — и пуховка на секунду замерла, потому что усмешка сбила гримёрше всю композицию.

— Слушай. — Он понизил голос так, чтобы не ловили петлички. — На сцене не умничай. Что бы ни спрашивали — держись за меня и улыбайся. Им нужна картинка влюблённой пары. Дадим картинку — останемся. Это…

— …логистика, я помню. — Я закатила глаза. — Ты в курсе, что нормальные люди в таких случаях говорят «доверься мне», а не «дадим картинку»?

— Нормальные люди не сидят в гримёрке перед тем, как фальшивый прибор решит их судьбу, — резонно заметил он. — Так что да. Дадим картинку. Доверься мне. — Пауза. — Выбирай формулировку сама, я не гордый.

И, что хуже всего, на слове «доверься» в его голосе не было ни грамма иронии.

Я предпочла этого не заметить.

Заметила, конечно.

Нопредпочла.

* * *

Нас вывели на сцену под музыку, от которой хотелось сразу во всём сознаться.

Пятнадцать пар выстроились вдоль студии перед багровым сердцем и холодильником-детектором — плечом к плечу, как очередь на эшафот, только по записи и при хорошем свете.

Артур возник в центре, в костюме чуть более торжественном, чем требовала ситуация, и с лицом чуть более скорбным, чем заслуживали обстоятельства.

— Сегодня, — произнёс он, выдержав паузу, в которую можно было сварить и съесть яйцо, — кто-то из вас попрощается с мечтой о любви. И с главным призом. Но прежде давайте узнаем, что думает о ваших чувствах наш беспристрастный «детектор совместимости»!

Холодильник торжественно замигал. Я мысленно помахала рукой человеку за пультом. Держись, коллега. У нас обоих сегодня тяжёлая смена.

Дальше начался мой любимый жанр — публичное вскрытие.

Первой к детектору подвели «семейную» пару. Стрелка, подумав, выползла к скромным сорока процентам и там устало замерла, будто и ей было неловко.

— Сорок? — возмутился он.

— Я же говорила, надо было репетировать, — прошипела она.

— Я репетировал! Это ты опять про лифт забыла!

— Какой лифт, это былапарковка!

Зал засмеялся.

И вот тут — внимательно, это важно — случилось то, чего из методички по любви никогда не понять.

Их жалкие сорок процентов и публичная грызня сорвали овацию. Камеры облепили их, как мухи варенье. Эти двое были живые. Они спорилипо-настоящему. А значит, они были рейтинг.

Я сделала мысленную пометку для репортажа, абзац третий:

«Шоу о любви на самом деле — шоу о конфликте. Награждают не тех, кто воркует. Награждают тех, на кого нельзя не смотреть».

И