Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

И к ним плывут по морю корабли. Красивые, со всех концов земли.

И стряхивает небо оперенье, и пёрышки валяются в пыли.

Их завтра подберёт ловец строки, в ракушку их споёт огромный кит.

Мы неизбежно светим маяками тому, кто очень верит в маяки.

Сон

Я умер белым днём. В двенадцать восемь.

Не понимая как – оно само.

В руках весны, не дожидаясь осень, хотя логичней умирать зимой.

Не наблюдал ни вспышек, ни тоннелей.

Закрыл глаза – открыл глаза, а там

стоял на горке дом, качались ели, и земляника около куста.

И пахло хвоей и немного липой.

Торчал вдали колодезный журавль.

Не рай, не ад и не болото лимба – вода, цветы, баллады пряных трав.

Меня встречали тихо, без оркестра, тянула к дому золотая нить.

Зашёл в тот дом, подумал, что не к месту, и вроде надо что-то говорить.

Наверно, ожидал я встретить бога, но встретил только тех, о ком писал.

Дракона, ведьму и единорога, большую кошку, маленького пса.

«Ой, вазу не заметил. Это верба? Конечно, верба, вижу, не ослеп. А бог?»

«Оделся и ушёл за хлебом, и дался ему снова свежий хлеб».

Русальи голоса, валькирий танец.

Вот правда, так сказать – из первых уст.

«У вас тут странно.

Можно я останусь?

Глядишь, потом совсем переберусь. Чтоб тоже дом. И лучше на центральной.

Чтоб кошка, пёс, дракон и целый лес».

«Вали уже бегом давай в реальность. Успеется». И я тогда воскрес.

В двенадцать сорок, ни минутой позже.

Как собственная книга бытия, из зеркала опять смотрела рожа. Потерянная, грустная, моя.

Живу как все. Дышу.

Сменил работу. Порой болтаю с тенью на стене.

Но в сотый раз, а может, и в двухсотый упрямо повторяю: «Смерти нет».

Я так искал, я не нашёл дракона, но обзавёлся и котом, и псом.

Построил дом, уютный и с балконом.

Случился сон. А был ли это сон?

Питер

Сколько раз умирал – а выжил, бородат и пустоголов.

Потому что с ним были Рыжий, Достоевский и Гумилёв.

То есть повод был очень веским. И по ниточке сентября он всегда приходил на Невский, сто десятую жизнь подряд.

Кофе, булочки, львы и панки, ассорти из дверей бистро.

Его маленький ангел в парке – между рёбер и между строк.

Сколько раз выживал – а умер,

не от пули, не от ножа, когда кто-то сквозь дождь и зуммер прокричал ему: приезжай. Прилетай, приползай, как хочешь.

Приходи – тебя ждёт Нева.

Под крылом расстилались ночи, прорастали внутри слова – можжевельником, лопухами. Лето пряталось в маяке. И признания в любви стихами повисали

на языке. Был бы умным – молчал бы лучше, вон другие, другие вон.

Город слышал, и город слушал, город принял за своего.

Сколько раз приезжал, а снова

всё как будто бы в первый раз. Захмелевший и бестолковый, разлохмаченный дикобраз, пел в толпе, говорил по-фински, ворожил, разводил мосты, пил с атлантами, гладил сфинксов. А потом появилась ты, бестелесная и смешная, не мечтавшая ни о ком.

Просто морок туманной нави, просто искорка

над виском. И за грифелем карандашным потянулась

на лист строка: без тебя умирать не страшно, только жить без тебя никак.

Сколько раз сожалел – а вечно

попадал, начинал, ломал.

Время, друг, ни хрена не лечит, но способно свести с ума. Не сойдёт. Хотя нет, сошёл бы, обязательно,

не гони. Но ночами он верит в шёпот, шелест буковок и страниц.

Он над крышей скользит по леске, пока в горны ветра трубят.

Ему надо опять на Невский,

ему нужно опять тебя.

Память – омут, она бездонна, кучу разных хранит вещей. Если ты – не его Мадонна, то на свете их нет вообще.

Замирает железный воин. Рвут романтики паруса. И глотают бумажный «Боинг» посторонние небеса.

Божий кот

Происходит лето. Течёт река. Дразнит тёплым песком коса. Бог идёт, приплясывая слегка, по дороге в Эдемский сад.

Ему жмёт крыло, натирает чин. Жизнь тасует метель колод. Бог стучится в двери (забыл ключи), и ему открывает Кот. Непонятной масти: то рыж, то сер, то чернее смолы в аду.

Бог смеётся, обувь его в росе, дни настояны на меду.

Происходит пламя. Горит закат. Солнце катится

под кровать. У Кота есть блюдечко молока, и подстилка его – трава. Лепестки ромашек и маков цвет. Бог в сундук убирает тень.

Бог снимает нимб, говорит: привет! ну, и как ты провёл свой день?

Божий кот мурлыкает: хорошо. Я игрался с пятном грозы (говорить умеет любой пушок, надо просто учить язык), посмотрел в окно, как вулкан дымит, скинул дождик

со стеллажа. В три часа спустился пожить с людьми, хотя ты и не разрешал. Из квартир меня не прогнали вон, даже гладили – там и там. Они вроде добрые. Большинство.

Но глупы – не чета котам. Постоянно спорят, кричат

во сне, почему-то не носят шерсть. У людей тебя, светлый боже, нет. А ты, боженька, очень есть. Постоянно плачут, судьбу кляня. Я подумал, и я решил, что они не справятся без меня, без добавочной к ним души.

На большой земле нелегко, поди, у забот не видны края. Только ты не мог бы, чтоб не один, чтобы много таких, как я. Происходит чудо. Летит звезда. Бог вдогонку кричит звезде: встретишь в парке ангела – передай, он справляется, молодец. В сентябре на помощь пришлю ребят, только крылышки подрастут.

А пока на помощь прислал тебя, чтобы гладить вот тут и тут.

Бет

И близко Рождество, и хвойный Йоль, и ночь длинна, и всё в таком ключе.

У Бет на кухне есть морская соль, а моря нет. Да ей оно зачем?

Психует Бет: по горло разных дел, в кармане – маска, в графике раздрай. Звонит с работы маме (Ма, ты где? Прости, я замоталась, прямо край)

и обещает заскочить в обед (Нет, мама, извини, не до того). Выходит Бет, в такси садится Бет, что сильно ненавидит Рождество, не любит Йоль, подарки, беготню, предпраздничный нервический уклад (Да, мама, непременно позвоню. Не знаю, ладно, приготовь салат. Да, мам, я оценила зимний сад. У Робинсонов? Только не у них).

Проблема в том, что пару лет назад от тощей Бет уплыл её жених, а год спустя – какой глумливый страх, с гирляндой в разноцветную длину – пришла с соседкой весточка, что ах, жених погиб, корабль утонул.

Корабль звали «Преподобный Том», а парня звали Стивен. Или Стив. Большой, надёжный, сильный. И притом любила Стива Бет. Он был красив.

Он пах, как самый лучший мандарин, смеяться точно бог его учил.

Бет едет мимо пляшущих витрин и замечает вывеску в ночи. Блестит, сверкает, тянет, как магнит. И буквы, что морзянки тихий стук: «Мы зажигаем йольские огни для моряков, плывущих в пустоту».

Бет чудятся дельфины, острова, песок, кораллы, песни ни о чём.

(А можно здесь? И с праздником. И Вам).

Легонько Бет толкает дверь плечом.

Знакомый лично с тем, кто по воде,

и с той, в ладонях чьих звенит коса, дух праздника глазеет на людей. Натягивает тело – пусть корсар. Ну, попугай, тельняшка. Решено. Добавим пепел старческих седин. Сегодня быть несчастных не должно, несчастных очень много. Дух один. Кого ещё привёз к нему таксист (привозит каждый день, уже лишка). Дух вешает

на стену остролист, дух знает Бет, ныряет в средний шкаф – конфеты, колокольчики с тесьмой, чего на полках духи берегут.

– Мэм, извините, но для вас письмо. В бутылке. Сам нашёл на берегу. Париж, Антверпен, Амстердам, Лион – везде с собой за пазухой таскал.

Неровный почерк: неужели он? Бет чудится волна у тёплых скал, и вроде мир другой, а ни черта – мерещится скрип деревянных рей.

Стоит, молчит, пытается читать, не дотерпев до дома, поскорей. В руках минуты крошатся, как мел, и, падая, слагаются в века.

Слова в письме: я спасся, я сумел, меня пригрел хранитель маяка. Не надо плакать, девочка моя, мы встретимся, но в следующем году. Пока пиши мне письма на маяк. Они же обязательно дойдут, когда расправит крылья календарь.

Спокойна Бет. Дух прячет год в мешок.

Стив зажигает маленький фонарь.

Мир зажигает