Пушкин – имя ратное. Потомки поэта во Второй мировой - Лариса Андреевна Черкашина

Вскоре любовь принесла и свои заметные земные плоды – Юлия Николаевна оказалась в интересном положении. Ждали появления на свет младенца и два соперника, два гвардейца: Григорий Пушкин и Александр Катыбаев. Первый – с восторгом и нетерпением, второй – со страхом и отчаянием.

И вот в 1910-м, в Царском Селе, ровно за год до столетия пушкинского Лицея, родился младенец, наречённый Александром.

Юлия Николаевна с детьми. Первый ряд – братья Николай и Фёдор Катыбаевы, второй ряд – Александр, Григорий и Сергей Пушкины. 1910-е гг.

Известно (со слов невестки Юлии Веры Владимировны Катыбаевой), что, взглянув на новорожденного, Александр Катыбаев лишь сказал: «Это не мой сын». Впрочем, он мог произнести эти слова, не глядя на младенца, – ведь прошло больше года, как супруги разъехались.

В церковных метриках против имени и фамилии отца младенца Александра поставлен был… прочерк.

К чести обманутого мужа надо сказать, что он не стал устраивать бурных семейственных сцен, – ушёл в отставку и срочно уехал в Рязань. Но прежде на Высочайшее имя супруги Катыбаевы подали прошение о разводе.

Милостивейшее монаршее соизволение пришло через полтора года. И тотчас, в августе 1911-го, перед алтарём царскосельской церкви предстали новобрачные: внук поэта Григорий Пушкин и его избранница. Со свадьбой следовало поспешить, так как Юлия Николаевна вновь оказалась в счастливом ожидании, и Григорию Пушкину вовсе не хотелось, чтобы и второй его сын носил чужую фамилию. Вскоре полковник Григорий Пушкин (он был повышен в звании в декабре 1910-го) вместе со своим семейством отбыл на новое место службы – в Нарвский гарнизон тогдашней Петербургской губернии. В феврале 1912-го у Юлии Николаевны родился четвёртый сын – Сергей Пушкин. А в следующем, последнем мирном году появился на свет ещё один младенец – пятый по счёту.

И когда счастливый отец зашёл в больницу навестить роженицу, та горестно ахнула: «Гриша, опять мальчик!» Врач, принимавший роды, рассмеялся: «Что ж, быть ему посему Григорием». И хотя рождение правнука поэта пришлось на день зимнего Николы Угодника, назвать младенца в честь его небесного покровителя не решились – в семье подрастал маленький брат Коля. Николай Катыбаев.

«Штаб-офицер отличный»

Семейная идиллия Пушкиных была нарушена ходом самой истории – разразившейся Первой мировой. Уже в сентябре 1914-го во главе своего 91-го пехотного Двинского полка Григорий Пушкин выступил на запад – на боевые позиции русско-германского фронта. В его командирской аттестации значилось: «Полковник Пушкин лично храбр и мужественен. В бою спокоен, хладнокровен и распорядителен. Заботлив о подчинённых и требователен, но подчас недостаточно строг, что является следствием любви своих подчиненных. Штаб-офицер отличный…»

На походном полковничьем мундире засверкали первые боевые награды – ордена Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом и 3-й степени с мечами.

В 1916-м, получив тяжёлую контузию и ранение в боях с австрийцами, Григорий Пушкин попал на больничную койку Петроградского лазарета, а затем уехал долечиваться в Нарву, к семье. В том же году полковник Пушкин был командирован в Москву, и вместе с ним перебралось в древнюю столицу и всё его большое семейство. Поначалу Пушкиных приютила мачеха Юлии Людмила Анатольевна Бартенева в доме на Малой Молчановке. Затем переехали на Спиридоновку, там снимали квартиру. Видимо, бедственное положение семьи и побудило Григория Пушкина принять непростое решение – расстаться с самой дорогой семейной реликвией – пушкинским портретом кисти Кипренского. Именно тогда внук поэта продал знаменитое полотно Третьяковской галерее, получив за него десять тысяч рублей.

Григорий Александрович Пушкин с супругой

Вряд ли обесцененные войной деньги, вырученные за славный дедовский портрет, стали надёжным капиталом для семьи, – жить в Москве с пятерыми ребятишками становилось все тяжелей. И сердобольные тётушки Гончаровы, племянницы красавицы Натали, пригласили все семейство Пушкиных-Катыбаевых на жительство в свою родовую усадьбу – в село Лопасню Московской губернии Серпуховского уезда.

«История Петра» и канарейки

Вот здесь-то, летом 1917 года, приключилась история, которой суждено было войти первой строкой в летопись пушкинистики двадцатого столетия! Как ни парадоксально, но свою лепту в открытие века внесли обыкновенные… канарейки. Тётушки Гончаровы слыли большими любительницами канареечного пения, в гостиной, недалеко от камина висела большая клетка с голосистыми птахами. Как-то тётушки давали урок французского старшим мальчикам – братьям Катыбаевым. Десятилетний Николай первым приметил листы плотной голубоватой бумаги, проложенные между прутьями клетки и обоями так, чтобы птицы их не щипали. Странные листы были сплошь исписаны какими-то коричневыми чернилами. После занятий Николай попросил у горничной точно такой же бумажный лист, нужный ему якобы для воздушного змея. Горничная отвела мальчика в подвал, в кладовую, где из деревянного, окованного железом сундука и вытащила заветный листок.

Едва дождавшись субботы, когда из Москвы со службы приехал отчим Григорий Александрович, Николай взахлёб рассказал ему все – и о канарейках, и о старой бумаге, и о потайном сундуке. Тот, только взглянув на исписанный лист, воскликнул:

– Дети! Да ведь это рукопись моего деда и по всему, вероятно, «История Петра»!

Так были спасены от бесславной кончины исторические заметки поэта о Петре I, составившие позже целый том в пушкинском собрании сочинений. И названные «находкой века»!

«Кроме повестей, о которых в письме вашем упоминать изволите, – предварял Александр Сергеевич свои знаменитые «Повести Белкина», – Иван Петрович оставил множество рукописей, которые частию у меня находятся, частию употреблены его ключницею на разные домашние потребы. Таким образом прошлою зимою все окна её флигеля заклеены были первою частию романа, которого он не кончил».

Не предвидение ли то и печальной судьбы собственной рукописи?!

Рукопись «История Петра» оказалась в подмосковной Лопасне не случайно. Как и все пушкинские автографы, письма и документы, она перешла по наследству к старшему сыну поэта – генералу Александру Александровичу Пушкину. Когда тот перевозил фамильный архив в своё имение в Бронницком уезде, то часть его оставил на хранение у Гончаровых, в Лопасне. Позже все сундуки с бумагами генерал забрал, а один каким-то чудом затерялся…

И ещё одна история обретения бесценной пушкинской рукописи связана с Лопасней. Единственный сбережённый дневник Александра Сергеевича! Долгие годы его ревниво хранил в своём кабинете, под замком, лишь изредка показывая родным и близким друзьям, старший сын поэта. После смерти старого генерала Александра Пушкина в 1914-м, в день объявления войны, семейная реликвия перешла к его сыну Александру Александровичу-младшему. Через два года умер и он, и дневник стал собственностью старшей дочери поэта Марии Гартунг. Мария Александровна, перед кончиной (шёл страшный девятнадцатый год), передала его племяннице Анне Пушкиной, а та, в свою очередь, на сохранение – Юлии Пушкиной, жене любимого брата