Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

Кто-то побежал за швеей. Кто-то — за парикмахером и париком. В комнате началась та самая паника, которую я уже видела внизу, в зале.

Я сидела неподвижно. Халат лип к спине, влажный от пота. Голова была лёгкой, пустой, как тыква, из которой выскребли всё содержимое. И вдруг я поняла — тихо, без удивления, как понимают то, что давно знали.

Они снова спасали не меня.

Они спасали встречу с герцогом.

Встречу, от которой зависело всё. Титул. Место в свете. Те самые золочёные ворота, к которым они ползли двадцать лет, оставляя за собой обглоданные кости конкурентов.

Именно поэтому, когда в дверь неожиданно постучали, мать побелела ещё сильнее, если это вообще было возможно.

— Не открывать, — прошептала она. Голос её был сухой, наполненный паникой. — Никому... Пока не принесут парик… Мы не должны показывать ее в таком виде… Парик еще не приехал…

Стук повторился. На этот раз настойчивее. Три коротких удара — ровных, размеренных, без тени нетерпения. Так стучит человек, который знает, что ему откроют, потому что ему всегда открывают.

Отец дёрнулся, словно его ударили. Мать прижала окровавленную ладонь к груди — не к сердцу, а к тому месту, где у неё висела тяжёлая золотая цепь, её главная гордость.

— Кто там? — прошипел отец, не скрывая раздражения.

— Его сиятельство хочет видеть свою невесту, — произнес голос, от которого я вздрогнула.

Глава 18

— Не открывай, умоляю! — шептала мать, закрывая рот рукой. — Скажи… Скажи, что она не готова… Что она… эм… переодевается… Придумай что-нибудь, Ричард!

— Эм… Она как раз переодевается… Передайте его сиятельству, что невеста пока… эм… готовится… — произнес отец, а на его висках выступила испарина.

Мать молча кивала каждому его слову, а ее губы что-то шептали, словно подсказывая.

— Хорошо, передам… — сообщил голос, а шаги удалились.

Отец стоял посреди комнаты, и я впервые поняла, как выглядит человек, у которого земля уходит из-под ног.

Его ботинки — дорогие, из мягкой кожи, с серебряными пряжками — казались вросшими в паркет. Плечи, которые обычно держал расправленными, словно на них лежала невидимая мантия власти, опустились. Руки висели плетьми, и только пальцы правой судорожно прядь моих волос.

Светлая, длинная, с запекшимся на конце тёмным пятном. Кровь матери. Она впиталась в ткань, проступила ржавыми разводами на белой манжете его рубашки — той самой, которую он надевал только на самые важные встречи. Сейчас на ней красовалось бурое пятно, и отец смотрел на него так, словно это была не кровь, а чернильная клякса на векселе.

Он разжал руку.

Прядь упала на пол.

Мать дёрнулась так, словно кто-то уронил шкаф. Плечи её вздрогнули. Губы разжались, и из горла вырвался звук — не крик, не всхлип, а что-то среднее, протяжное и жалкое, как у побитой дворняги.

— Ричард… — просипела она. Голос был чужим.

— Молчать.

Он не повысил голос. Не посмотрел на неё. Просто произнёс это слово — тихо, почти ласково, и от этого ласкового тона мне стало страшнее, чем от его криков в соборе. Мать замолчала. Послушно. Как служанка. Как та, кого ударили и научили не перечить.

Отец сделал шаг к двери. Потом ещё один. Медленно, словно каждый шаг давался ему с трудом, словно пол под ним превратился в болото.

— Стой! — Мать рванулась к нему, схватила за рукав. Пальцы её впились в ткань так, что костяшки побелели. — Ты с ума сошёл! Её нельзя показывать в таком виде! Быстро, надо что-то придумать. Как-то это прикрыть…

Она обвела комнату взглядом, и я увидела, как её глаза мечутся от предмета к предмету, цепляясь за каждую мелочь, ища спасения. Служанки замерли у стен, прижавшись друг к другу, и мать начала тыкать в них пальцем, словно в мишени.

— Ленты! — выкрикнула она. — Принесите ленты! Широкие!

— Нет, госпожа, ленты не помогут… — начала одна из служанок, та, что постарше, с седой прядью у виска. Голос её дрожал.

— Тогда цветы! — Мать уже не слушала. — Цветы! Крупные! Розы! Пионы!

— Какие цветы, госпожа? Они все ушли на украшение зала!

— Диадему! — Мать повернулась к шкатулке на столике. — Диадему с камнями! Ту, что с сапфирами! Мою из шкатулки.

— Она закроет только половину…

На мгновенье в матери проснулось здравомыслие. Она посмотрела на меня и поняла, что диадема не спасёт.

— Ничего она не закроет! — Мать схватилась за волосы. Я увидела, как у неё дёргается веко — мелко, часто, как у больной. — Кружево! Принесите кружево! Чёрное! Плотное!

— Чёрное нельзя, госпожа, это траурный цвет…

— Белое! Белое кружево! Любое! Что найдёте! Шляпку! — Мать повернулась ко мне, и в её глазах мелькнула надежда. — Шляпку с вуалью! Густой вуалью!

— У нас нет шляпки, госпожа…

— Срочно купить! Отправить человека в город!

— Не успеем, госпожа, лавки уже закрыты…

Кто-то из служанок — та, что помоложе, с веснушками — робко подняла руку, словно на уроке.

— Может… чепец? — прошептала она. — Старомодный? С оборками? У меня есть…

Мать повернулась к ней так резко, что я испугалась, что она сейчас ударит и её.

— Она не бабка! — прошипела мать. — Ей девятнадцать лет! Ты хочешь, чтобы мы опозорились окончательно!

Швея, та, что ещё час назад кроила ткань для моего платья, шагнула вперёд. В руках она держала иголку — тонкую, серебряную, с ниткой, продетой в ушко. Я увидела, как нитка дрожит в такт её рукам.

— Можно нарастить… — начала она неуверенно. — Локонами… Сначала их склеить. Дождаться, когда клей высохнет и пришить… к ее волосам… Я так уже один раз делала для одной старой баронессы…

— Чем?! — Мать захохотала. Коротко. Зло. — Нитками? И как это будет выглядеть?

— Я… я не знаю, госпожа…

— Тогда молчи! — Мать отвернулась от неё и снова начала метаться по комнате. — Парик! Нужен парик! Лучший! Самый дорогой! Где этот парик?!

Глава 19

Отец стоял у двери и смотрел на всё это. Не двигался. Не говорил. Только его пальцы сжимались и разжимались, словно он пытался удержать что-то невидимое.