Хранители чудес - Элиот Стайн

тертым сумахом[4]. Возле одинокого кафе, похожего на салун, сидели трое мужчин с обветренными лицами и мушкетами; выглядели они так, как будто сошли с плакатов 1900-х годов о розыске. Один из них, Нерамани, сказал, что у них, оказывается, одна из самых уважаемых — и немногих — профессий в деревне: они охотники, которым поручено защищать и кормить всю Ньягассолу. В обычный день им удается добыть несколько кроликов, обезьян или бородавочника. В удачный же — подстрелить целую антилопу или льва.

Кроме мечети, поместья Койате и закрытого здания, где хранится Соссо-Бала, в деревне было всего одно бетонное строение — школа (она же почтовое отделение). Во время утренней прогулки мне показалось, что занятий в школе сейчас нет. В какой-то момент я обернулся и увидел, что за мной бежит десятка два детей, и все они разразились хохотом, как только странный, похожий на инопланетянина гость им улыбнулся. Тогда я сделал еще несколько шагов, обернулся и скорчил глупую рожицу, отчего они засмеялись еще сильнее. Мы продолжали эту игру в кошки-мышки несколько минут, пока все дети наконец не подбежали ко мне, а некоторые даже нерешительно потянулись к моим голым рукам с невинным любопытством, восклицая «тубабу!» (белая кожа). Вскоре эта ребятня стала моими деревенскими гидами: они тащили меня за руку то в одну сторону, то в другую, и предлагали совершить экскурсию по их миру — пальмовой роще, где они играют в прятки, по пыльному полю, где они пинают тряпичные футбольные мячи вокруг бродячего скота, и по песчаным дорожкам, где они гоняют шины старых мопедов, толкая их палками.

Когда я вернулся в лагерь, все семейство Баллы сидело под жестяным навесом, распивая сладкий чай, подогретый на тлеющих углях, — по традиции туарегов. Балла протянул мне стакан и сказал: «Когда закончишь, заходи в дом. У нас будет семейный совет, и твое присутствие очень важно». Сделав несколько нервных глотков, я направился в гостиную, где Балла, Секу и семь старших мужчин семьи Койате уже сели в круг. Я не мог понять, то ли мне устраивают обряд инициации, то ли показывают, что я вмешиваюсь в жизнь народа мандинка.

Балла объяснил, что традиция предписывает чужаку, пожелавшему увидеть Соссо-Бала, заявить о своих мотивах и намерениях старшим из Койате. Эти старейшины передадут послание действующему балатигуи, Сириману Докала Койате, и он одобрит или отклонит запрос. Я сделал глубокий вдох и обратился к старшим из братьев Баллы, Мамби и Маманди, сказав, что я приехал изучать их традиции, писать о них, и хочу, как Балла, пробудить в людях понимание, показав им нечто великое и прекрасное, о существовании которого они пока не знают. Я объяснил, что, хоть мы принадлежим к разным культурам и говорим на разных языках, я все равно чувствую, как мы понимаем друг друга без лишних слов. Койате исторически были миротворцами, рассказчиками, историками; я же — квакер-пацифист[5] и писатель, глубоко убежденный, что настоящее любого социума — это отражение его прошлого. Я сказал им: «Вы, джели, живете публичными выступлениями, я — тихим созерцанием, но наши сердца бьются в одном ритме». И как Балла Фассеке ощущал невыразимую связь с народом мандинка, я ощущаю некое родство с этой традицией и хотел бы собственными глазами увидеть, с чего она началась.

Дослушав меня, Мамби и Маманди вышли наружу, под слепящий солнечный свет. Через несколько минут они вернулись в тускло освещенную комнату и обратились к клану Койате. На лицах тех, кто приехал из Бамако, включая Фантамади и Диангине, промелькнуло выражение неуверенности, и они даже придвинулись ко мне поближе, как будто желая защитить. Вскоре разговор на языке мандинка стал более оживленным.

— Что происходит? — спросил я Баллу.

— Сириман разрешил тебе увидеть Соссо-Бала, — сказал он. — Но есть один нюанс. Дело в том, что любой человек, который приходит посмотреть на Соссо-Бала не во время Табаски и при этом не является членом семьи, должен привести в деревню корову. И неважно, кто ты — сосед-фермер или президент Гвинеи.

Балла очень извинялся и был немного смущен. Он сказал, что поскольку за традиционным протоколом следят старейшины Койате, живущие в Ньягасоле, он и его братья из Бамако не знали этих правил. Кроме того, опасный путь в 77 километров преодолевает настолько небольшое количество желающих увидеть Соссо-Бала вне Табаски, что ему и в голову не пришло задавать дополнительные вопросы.

— Честно говоря, люди помнят всего одного иностранного журналиста, который явился посмотреть на Соссо-Бала. Он был французом и приезжал 40 лет назад, — сказал Балла. — И, как я понимаю, корову он привез с собой.

Узнав, сколько стоит корова в гвинейской деревне, я, к своему стыду, был вынужден признаться, что нужная сумма гораздо больше той, которой я располагал. «Папа, может, он просто переведет кому-нибудь деньги за эту корову?» — предложил Секу, подняв лицо от белого ведра, в котором он варил суп из бараньей головы. «Секу, посмотри вокруг, — сказал Балла. — Думаешь, здесь у кого-то есть онлайн-банк?» В Ньягасоле не было электричества, а у меня не было сигнала сотовой связи, но мысль Секу натолкнула меня на одну идею, и я спросил Баллу, могу ли я компенсировать ему стоимость коровы, когда мы вернемся в Бамако. Балла передал это сообщение Мамби и Маманди, которые тут же снова вышли наружу. Ждали мы их довольно долго, но они вернулись и пробормотали Балле что-то на языке мандинка, отчего все братья встали и облегченно выдохнули. «Сириман это позволит, — улыбнулся Балла. — Но он сказал, что такого в истории Соссо-Бала еще не бывало».

Теперь, прежде чем увидеть легендарный инструмент, оставалось сделать еще одну вещь: познакомиться с его хранителем. Сириману Докала Койате 70 лет, и он — самый крупный из примерно 40 мужчин рода Койате, которых я встретил в Западной Африке. Сириман, массивный, со смолянисто-черной кожей и седеющими волосами под шапочкой-куфи, выглядит — подобно Сундиате — так, будто с легкостью может выдернуть из земли баобаб. Он встретил меня в королевском пурпурном одеянии, и пока мы стояли там, под навесом, вместе с семьей Койате, я вспомнил слова Диангине, сказанные еще в Бамако: «Быть балатигуи — значит быть королем».

Балатигуи говорил глубоким, звучным голосом, как будто через тыквенный резонатор балафона. Я спросил его, как этот 800-летний военный трофей оказался в Ньягасоле. Сириман развел ладони в стороны, словно выстраивая невидимую линию времени, и рассказал о пути инструмента:

— После смерти Сундиаты он побывал, насколько известно, только в шести местах: это Кениба, Нареа, Кита и Каран в Мали, затем — Кеньекуру в Гвинее, а в 1930 году он прибыл в Ньягассолу. Тогда это была одна земля. Даже сегодня граница [между Гвинеей и Мали] в некоторой степени условна, поэтому, когда что-то происходит с Соссо-Бала, полагается проинформировать правительства обеих стран.

Также Сириман рассказал, что в тех редких случаях, когда инструмент путешествует, его нужно нести на голове балатигуи. Я деликатно поинтересовался, как джентльмены определенного возраста носят на голове этот, должно быть, весьма тяжелый груз несколько дней подряд в палящий зной саванны.

— Его сопровождает целая процессия, — сказал Сириман, смеясь. — Когда балатигуи устает, он передает инструмент следующему человеку, затем следующему и следующему, но всегда все начинается и заканчивается с него.

Сириман утверждает, что он первый в истории «интеллектуал», охраняющий Соссо-Бала. Он проводит время между Ньягассолой и Конакри, столицей Гвинеи, где работает судьей в Верховном суде Гвинеи:

— Из всех моих профессиональных обязанностей охрана Соссо-Бала — главная, — говорит он. — Ему более 800 лет, и я отвечаю за его благополучие и безопасность. Когда меня нет на месте, я должен поручить охранять его старшим Койате, охотникам, всей деревне. Все люди манде несут этот дар.

Я спросил, помогает ли ему опыт джели разрешать конфликты в роли судьи, и он, наклонившись вперед, рассказал следующее:

— Однажды я рассматривал дело между двумя семьями, которые на протяжении многих поколений спорили за землю. Ни один судья до меня не мог разрешить их проблему, поэтому во время перерыва в судебном заседании я снял судейскую мантию и переоделся в традиционное облачение, а потом отозвал их в сторону и сказал: «Я прямой потомок Балла Фассеке. Если вы оба утверждаете, что являетесь потомками Сундиаты, то прекратите ваш спор здесь и сейчас». Они оба расплакались, как дети, и на этом все закончилось.

К этому моменту вся семья Койате собралась послушать нашу беседу. Я не был уверен, уместен ли мой последний вопрос в присутствии старших братьев Баллы, но все равно задал его: «Если однажды Балла станет балатигуи, как вы думаете, сможет ли он правильно поддерживать эту традицию?»