Хранители чудес - Элиот Стайн

выступление Койате. Спустя столетия рабы-малийцы принесли свою особую мелодику и манеру пения, построенную как вопрос-ответ, на хлопковые поля американского Юга. А поскольку они не только пели, но и сами изготавливали простые щипковые и ударные струнные инструменты вроде кора и нгони, многие музыковеды объявили Мали родиной блюза{31}. На самом деле, если послушать малийских эстрадных суперзвезд, таких как покойный Али Фарка Туре, чьи задумчивые и проникновенный гитарные риффы, рожденные буквально от сохи, принесли ему славу «африканского Джона Ли Хукера», разницу между малийским фолком и южноамериканским блюзом заметить довольно сложно. Однако Туре в свое время сказал знаменитую фразу: «Эта музыка родом отсюда [из Мали]. Я играю традиционную музыку и понятия не имею, что такое блюз»{32}. Афроамериканцы берут эту мелодику, видоизменяют и перекомпоновывают, получая на выходе джаз, рок-н-ролл, фанк и хип-хоп. Но поскольку в свое время джели были единственной социальной стратой, которой в империи Мали — и на ее территориях после падения — позволялось музицировать, можно предположить, что именно они и завезли в Новый Свет многое из африканских традиций в период работорговли. Это наследие имеет исключительную важность: их память и передаваемые из поколения в поколение эпосы не только стали основой для воссоздания истории Мали, принесенная ими музыка сформировала также и костяк большей части западной музыкальной традиции. Я помню, что сказал Балла: «Наша роль, роль джели, всегда заключалась в том, чтобы рассказывать, говорить о событиях в обществе. Потому рэп, блюз или кантри — это как бы повествования американских джели».

Сегодня отголоски этого богатого музыкального наследия доносятся в Бамако отовсюду. На следующий день после обеда мы с Баллой снова сели в машину, миновали группы детей, слушающих малийский афропоп из карманных радиоприемников, проскочили мимо продавцов, торгующих фруктами по обе стороны улицы, и въехали в пыльный квартал, где жили Фантамади и Диангине, от шлакоблочных стен которого ровным барабанным перестуком доносились звуки молотилок проса в руках женщин, сидящих под манговым деревом. Мы планировали отправиться всей большой семьей в Ньягассолу, легендарную родину Соссо-Бала, но желательно не на пустой желудок. К моему удивлению, отрезанная баранья голова, которая еще вчера медленно разлагалась на жаре и кишела мухами, теперь стала основой густого супа. Койате сидели на корточках вокруг черепа, отламывали кусочки багета и смотрели на меня, показывали жестами, что извилистые, паутинистые вены, выпирающие из бараньих глазниц, — это самое вкусное. Я присел рядом с семьей и закрыл глаза, выскребая мякотью багета липкую полость. Позже от этого блюда Секу и Джоссире стало плохо. Мне же каким-то образом удалось его переварить.

На четырех машинах мы начали 215-километровый путь к родовому дому Койате. Я ехал с Баллой, его детьми и весьма молодым двоюродным братом Баллы, Макане, который тоже играет на балафоне вместе с Баллой на его новом альбоме. Мы прослушали несколько композиций из альбома, пока ехали на юго-запад через запруженные транспортом щупальца автодорог Бамако. Голос Диангине взлетал и парил над многослойным ритмом балафона Баллы и Макане, а гитарные риффы Фантамади то взмывали вверх, то растворялись в ритмичной солнечной мелодии. Пейзаж смягчался вместе с саундтреком, и вскоре горы металлолома Бамако сменились песчаниковыми хребтами и острыми вершинами гор Мандинго. Согласно «Эпосу о Сундиате», именно здесь, среди обдуваемых ветром горных вершин и бесплодного ландшафта в стиле спагетти-вестернов, Король Лев объединил свой союз из двенадцати стран против злого Короля-колдуна. Деревни проплывали мимо в охристом мареве, пейзаж разбавляли лишь высокие баобабы, белые минареты и конусообразные глинобитные хижины, пронзающие своими контурами горизонт.

По пути Макане рассказал мне, что несколько лет назад навещал Койате в Бостоне, а потом разговор быстро перешел на одного из членов семьи, которого с нами не было. Макане сказал, что никогда не забудет, как Крис по-матерински относилась к нему, заставляя есть больше овощей, пока он у них гостил, и перед сном выдавая ему дополнительное одеяло с оглядкой на климат Новой Англии. Секу рассказал, как его мама всегда оставляла апельсины в их с Джоссирой рождественских носках — эту традицию они повторили всего шестью днями ранее, на свое второе Рождество без нее. Вскоре дети стали вспоминать, что их родители придерживались совершенно разных стилей воспитания.

— Когда мы были совсем маленькими, папа нанимал нянь из Западной Африки, чтобы они присматривали за нами, — рассказывает Джоссира, уже хихикая.

Балла наклонился и ответил:

— Я хотел приобщить вас к культуре, но твоей маме никто из этих женщин не нравился.

— Папа! А помнишь, что одна учудила? — спросила Джоссира.

— Какая? — переспросил Балла.

— Та, которая, не спросив тебя и маму, проколола мне в детстве ухо, потому что решила, что уже пора! — воскликнула Джоссира.

— О да! Мама тогда звонила мне и кричала, чтобы я ее выгнал, — сказал Балла, и дети разразились хохотом. Когда все наконец стихло, Балла посмотрел в окно и негромко добавил:

— Мы по-разному делали многие вещи, но главное в том, что мы их делали. — Он обращался то ли к самому себе, то ли к Крис.

Мы пересекли границу Гвинеи в полной темноте, а через пятнадцать километров остановились и купили несколько живых кур: их нужно было привезти в Ньягассолу, чтобы зарезать, а потом приготовить. Затем мы свернули с асфальтированной дороги и еще четыре часа ехали 77 километров по безлюдному, изрытому кратерами лунному ландшафту, настолько ухабистому, что у меня заболели зубы. Каждые несколько минут Макане приходилось сворачивать прямо в выжженный буш, потому что проще было трястись по бездорожью, чем биться днищем о термитники высотой по пояс, усеявшие грунтовую дорогу. Единственное, что поддерживало меня, — это осознание, что где-то впереди, в темноте, 90-летняя мать Баллы тоже едет в машине по этой дороге. Балла объяснил, что поскольку этот маршрут — единственный путь в Ньягассолу и обратно, он служит чем-то вроде защитника Соссо-Бала, изолируя древний инструмент от внешнего мира. Но пока лучи наших фар метались из стороны в сторону по безлюдному пейзажу, он добавил: «И все же у меня есть важная цель в жизни — добиться того, чтобы здесь проложили нормальную дорогу».

И когда меня уже чуть не стошнило, наш караван внезапно остановился. Диангине подошел к моей двери с ухмылкой от уха до уха и радостно воскликнул: «Bonne année! Bonne année!»[3] Я посмотрел на свой телефон. Была полночь, и начинался новый год. Пошатываясь, мы вышли из машины, дискомфорт внезапно сменился безумной радостью, и мы обнялись в лунном свете. Несколько мгновений спустя в темноте что-то зашуршало, и из кустов появились нечеткие силуэты жителей близлежащих деревень, которые услышали наше приближение. Вскоре мы уже танцевали, обнимались и фотографировались все вместе — созвездие незнакомцев, празднующих очередной год полета вокруг солнца под морем звезд.

К двум часам ночи мы въехали в бетонный жилой комплекс, который Балла построил для семьи, — через десять часов после выезда из Бамако. Одной рукой я нес в тускло освещенный дом чемодан, а другой держал за ноги квохчущую курицу. Диангине указал на одну из четырех спален, и после того как Секу порекомендовал мне побрызгаться спреем от насекомых перед сном, я улегся на тонкий матрас на полу и уснул, убаюканный храпом трех кузенов Баллы, зная, что завтра будет важный день.

Рассвело. Я прошлепал по прохладному бетонному полу дома и вышел на огненно-красный песок, чтобы осмотреть дом Соссо-Бала. На первый взгляд, Ньягассола — не самое подходящее место последнего пристанища священного инструмента, почитаемого одиннадцатью миллионами представителей народности мандинка по всей Западной Африке. Также оно кажется сомнительным как место паломничества. Во время ежегодного праздника Табаски (он же Ид), знаменующего окончание Рамадана, тысячи людей со всей Гвинеи и Мали преодолевают ту самую грунтовую дорогу и приезжают в деревню, чтобы увидеть Соссо-Бала и послушать, как играет целый оркестр современных балафонов. В остальные 364 дня в Ньягассоле гораздо тише. Деревня на 150 человек представляет собой скопление круглых глинобитных хижин, увенчанных коническими соломенными крышами. Закутанные в платки женщины и их босые дети ростом едва ли выше колена толкали тачки, наполненные пластиковыми канистрами, к трем водяным насосам деревни. Под гроздьями высоченных баньяновых деревьев толклись быки, овцы, козы, индейки и куры на свободном выгуле, обгладывая иссушенные солнцем, потрескавшиеся побеги, которые были скорее хворостом, чем травой. Вздымающаяся багровая пыль делала это место неземным, сказочным, как будто находишься в «снежном шаре», наполненным