Хранители чудес - Элиот Стайн

Судья на мгновение задумался, а затем вынес вердикт: «Знаете, перед Баллой еще много людей, но мало ли как сложится. У меня, как и у Баллы, есть старшие братья, и я вообще никогда в жизни не думал, что стану балатигуи».

По общему мнению, Сириман не должен был становиться балатигуи, но, как объяснил мне Балла еще в Медфорде, его предшественник отступил от древнего поверья:

— Когда мой отец умер, балатигуи должен был стать его брат, Мамудуба. Но когда балатигуи умирает, по традиции жена и семья не выходят на улицу в течение 40 дней, а Соссо-Бала не покидает хижину. Мой дядя [Мамудуба] не верил в эту концепцию и не следовал ей, и что получилось? Он так и не смог стать балатигуи, потому что внезапно умер. Он не был болен, ничего такого; он просто лег спать и умер, потому что не поступил правильно.

Это не единственная тайна, окружающая трон Соссо-Бала. Всякий раз, спрашивая Койате о линии наследования балатигуи, я сталкивался с атмосферой двусмысленности, граничащей с тайной. Официально эта роль передается по линии братьев от старшего к младшему, а затем переходит к старшему мужчине в следующем поколении. Сириман — младший брат отца Баллы, и если бы все шло в идеальной последовательности, то роль перешла бы от Сиримана к его единственному младшему брату (младшему дяде Баллы), а затем — к старшему брату Баллы. По этой логике, между Баллой и местом балатигуи — еще девять человек. Однако три старших брата Баллы примерно на 20 лет его старше, так что вряд ли возможна такая идеальная преемственность. Я также догадался, что стать балатигуи можно не только по возрасту. Несколько раз Балла намекал, что, подобно тому, как врач должен в совершенстве знать медицину или адвокат — юриспруденцию, балатигуи должен владеть балафоном — и, несмотря на семейное наследие, нынешнее положение вещей несколько иное.

— Балафон — инструмент моей семьи. Мы все с детства учились на нем играть. Но некоторые мои братья предпочитают другие инструменты и не могут сыграть на балафоне ни одной песни, — сказал Балла. — А один мой старший брат вообще не имеет никакого отношения к музыке и работает механиком.

Когда я спросил Баллу, что будет, если тот, кто должен стать следующим балатигуи, не умеет играть на балафоне, он ответил, что семья может не позволить такому человеку занять положенное место. Поэтому, хоть между Баллой и официальным хранителем памяти манде и тянется длинная ветвь семейного древа, во многих отношениях он, по логике вещей, является ее вероятным будущим наследником. С благословения Сиримана мы с Койате поднялись со стульев и пошли к зданию кремового цвета, охраняемому несколькими овцами и двумя быками, лениво загорающими на улице. Пока мускулистый младший кузен Сиримана отпирал решетчатую дверь, похожую на вход в тюремную камеру, Балла объяснил, что на деньги, полученные после попадания в реестр ЮНЕСКО, семья огородила маленькую круглую глинобитную хижину, в которой хранится Соссо-Бала, более надежным сооружением. Мы пробрались внутрь новой крепости и подошли к внешней стороне старой хижины, где на небольшой деревянной дверце высотой в метр болтался огромный стальной висячий замок. Кузен-крепыш отпер засов, медленно распахнул скрипучую дверь, и в кромешную тьму древней хижины хлынул поток дневного света. Один за другим 20 Койате — и я вместе с ними — сняли обувь, протиснулись в дверной проем явно для гномов и ступили на земляной пол хижины без окон. Хижина имеет около четырех метров в поперечнике, а в ее центре стоит толстая ветка-рогатина, поддерживающая соломенную крышу. Пока мы обходили хижину по периметру, вся семья хранила молчание. Внимание всех было приковано к белой простыне, накинутой на объемный полутораметровый предмет, прислоненный к стене хижины. Прямо над простыней на глинобитной стене висели семь фотографий в рамках. На шести из них были изображены последние балатигуи Соссо-Бала, также имелись рукописные пометки, указывающие на годы службы каждого. На седьмой — пожилая женщина с откинутой назад головой, застывшая в середине песни; она пела вместе с Соссо-Бала в течение целых 40 лет, и все в Ньягасоле называли ее Матерью. Сбоку от белого полотна стоял деревянный ящик, похожий на шкатулку, — в нем перевозят Соссо-Бала в тех редких случаях, когда он покидает хижину, — а также острое железное копье, которое, как говорят, было захвачено вместе с балафоном у Сумангуру.

Маманди сжимал копье и смотрел на меня сквозь тусклый свет. «Ты готов увидеть Соссо-Бала?» — спросил он. Я кивнул. Затем они с Мамби осторожно сняли белую ткань, открыв связку темно-коричневых тыкв-резонаторов, прикрепленных полосками из кожи антилопы к старым, почти черным от времени, деревянным планкам. Клавиши и резонаторы держались на прочной прямоугольной раме, обтянутой шкурой антилопы так туго, что она напоминала мумию. Мне не разрешили прикасаться к инструменту, но когда я наклонился, чтобы рассмотреть его поближе, то заметил, что все деревянные клавиши имеют один и тот же оттенок, и спросил, не заменяли ли их когда-нибудь.

— Они все родные, — ответил Маманди глубоким голосом. — Заменялись только несколько тыкв и шкура антилопы.

Балла также объяснил еще одну аномалию Соссо-Бала:

— У этого инструмента 20 клавиш, но, поскольку все остальные балафоны происходят от этого, ни у одного другого балафона не может быть 20 клавиш. У некоторых — 19, у моих — как правило, 21 или 22, но 20 — никогда.

Я спросил, как именно настраивают инструмент, которому целых 800 лет.

— Никак, — рассмеялся Балла. — Он такой древний, что никто не осмелится его тревожить, поэтому для Табаски настраивают не Соссо-Бала, а все остальные балафоны подстраивают в тон с ним.

К этому моменту все уже обливались потом, и я спросил у семьи, делают ли они что-нибудь, чтобы защитить инструмент от удушающей жары и влажности в хижине. Несколько Койате пытались вежливо скрыть свой смех, и я воспринял это как исчерпывающий ответ, а когда Мамби и Маманди начали обмахиваться веерами, стало ясно, что пора уходить.

Я вышел из темной хижины и последовал за семьей обратно к дому Койате под слепящим светом солнца. Пока остальные Койате расходились, я устроился под жестяным навесом рядом с Баллой, Секу и Джоссирой и молча размышлял об увиденном, которое казалось мне совершенно невозможным. Я не задавался вопросами, действительно ли Соссо-Бала был создан джинном и подарен Королю-колдуну, как ему удалось пережить восемь веков или почему он попросту не раскис за 90 с лишним лет, проведенных взаперти в затхлой глинобитной хижине. Вместо этого я наконец осознал двойственность реальности, с которой Балле пришлось столкнуться после отъезда из Западной Африки, и понял, как много будет значить для него и его семьи, если он когда-нибудь вернется в качестве балатигуи.

Покинуть дом — значит закончить одну историю и начать другую, и, хотя мы можем вернуться туда, откуда пришли, это все больше никогда не станет прежним, потому что мы сами уже не те, кем были. Каждый, кто когда-либо добровольно или вынужденно эмигрировал, представляет собой единство двух несопоставимых частей: одна — то, кем он был раньше, вторая — то, кем он стал. Мы, как сторонние наблюдатели, не видим тех жизней, которые они оставили позади. Моя свекровь из Никарагуа была первой в своей семье женщиной с официальным трудоустройством; в Вашингтоне она научилась прятать глаза, чтобы другие женщины, чьи офисы она убирала каждый вечер, не видели ее слез. В Западной Африке Балла был потомком королевской семьи, факелоносцем коллективной памяти империи; на Манхэттене же он был анонимным мойщиком машин, чье имя босс даже не удосужился запомнить. Но, как и в случае с семьей моей свекрови, Койате решили полагаться на то, кем Балла становился в своем условном новом доме, чтобы обеспечить их жизнь в старом. Новый дом, который он построил в Бамако для своей матери и сестер, семейный жилой комплекс в Ньягасоле, который он оплатил, и финансовая поддержка, которую он регулярно посылает многочисленным родственникам в Гвинее и Мали, стали возможны только потому, что Балла решил разорвать связи с традицией. Если бы он однажды стал балатигуи и вернулся в Ньягассолу, то карьера, которую он построил для себя в новом доме, и помощь, которую он может оказывать близким в старом доме, прекратились бы — и он это прекрасно понимает.

Когда вся его родня разошлась и не могла нас услышать, я спросил Баллу, переживает ли он по этому поводу и чего он желает для двоих самых важных людей, оставшимся в его жизни.

— Здесь многие полагаются на меня, и когда я возвращаюсь, даже ненадолго, как в этот раз, мне приходится нелегко в финансовом плане. Но я продолжу делать так ради своих детей, чтобы они знали, откуда они родом, и понимали,