Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

class="v">Вселенная немеет от восторга,

а это значит, фокус удался.

Шут

И куда б ни шёл ты, везде умирало море,

облетало время, ликантропы мёрзли на

пустырях и свалках; стояли по грудь в помоях,

заходились воем на карте Таро «Луна».

Ты летел сквозь время, по мёртвому морю плавал

и сходил по трапу в пропитанный серой порт.

И в твоём кармане смеялся весёлый «Дьявол».

И по лицам встречных струился кровавый пот.

И они кричали: «Эй, клоун, тебе не страшно?»

И тогда ты думал: «Несчастные дураки!» —

доставал колоду, вытягивал карту «Башня»

и смотрел, как вянут их длинные языки.

Башня

Над башней левитирует левит.

Под башней имитирует солдат

архангела, чей меч ещё горит,

а сердце десять тысяч лет назад

остановилось. Может, он и есть

архангел, где критерии, скажи?

Так или эдак, духи этих мест

идут в обход, считая этажи.

Сперва они идут по часовой,

а после – против. Лица их пусты.

Бывает, пожилой городовой

их выстрелом стращает холостым,

ни ясности при этом ни внося,

ни предлагая собственных идей.

Забил бы что ли, дедушка, косяк,

как принято у правильных людей…

Пьёт каменщик сивуху в гараже.

Всё, кажется, летит в тартарары.

Но башня цементирует сюжет,

удерживая шаткие миры.

Пусть у него отсутствующий вид

(я о сюжете) и потухший взгляд —

с ним не полемизирует левит,

в нём не капитулирует солдат.

Император

Императорские солдаты теснят врага,

загоняют его в ущелье, уничтожают.

Раздвигает Коцит неровные берега,

чтобы души убитых воинов не лежали

мёртвым грузом на неудобном ребристом дне,

а сплавлялись бы по течению дальше, дальше.

Император въезжает в город не на коне,

а на демоне, всё вкусившем и повидавшем.

Фейерверк озаряет кровли. Ревёт толпа.

Смотрят пленники исподлобья в железных клетках.

Бес вращается юрким смерчем балетных па,

и чумазый мальчик бросает ему конфетку.

Час спустя только сонный ветер шуршит листвой.

И уже не цезарь, а рядовой патриций,

Император снимает панцирь пурпурный свой

и протуберанцем входит в Императрицу.

Императрица

Императрица-мать и матрица она же.

В ней Маг ложится спать, устав от эпатажа,

и красный Император мельтешит,

и Пилигрим идёт в Ерушалаим,

и Дьявол забавляется с шалавой,

и Смерть читает внукам Берешит.

Встать, Суд идёт внутри Императрицы.

Над крышами несутся Колесницы,

те к Солнцу, а иные на Луну.

Горит Звезда на шапке Скомороха.

Отец у сына спрашивает: «Кроха,

в чём Сила, брат?»

И мальчик мямлит: «Ну,

согласно книге Чисел Фибоначчи…»

Они сидят на неказистой даче.

Уже расцвёл багульник под землёй,

и на крылечко шлёпаются сливы,

чтоб в следующем году в Ерусалиме

наливкою нас баловать зимой.

Кабинет

Герой

Герой

У Эриний стальные клювы, кривые когти.

Если ты герой, они тебя доконают.

Если ты герой, каждой ночью к тебе приходят

духи мрачных чудищ, детоубийц, каналий,

дряхлых жён, любовниц (тоже уже несвежих).

Обступают ложе, хором взывают к мести.

Раскрывают клювы, каркают, бьют и режут…

Если ты герой, лучше лежать на месте,

делать вид, что спишь, глядя как духи роем

облепляют агамемнонов и эдипов,

как слюнявый Цербер лапами землю роет,

как кричит под висельником Эвридика,

ибо Бог твой – Босх в каждой из ипостасей;

ну, пускай не в каждой – что, дружок, полегчало?

Если ты герой, это такой катарсис,

даже не конец, что ни на есть начало.

«Он вернулся домой, но какой-то иной…»

Он вернулся домой, но какой-то иной;

мы не поняли, в чём перемена.

Он вернулся с войны на спине взрывволны,

опоясанный запахом тлена,

всё равно что змеёй. Рот забили землёй

под завязку, раскроет – и баста.

Так и ходит потом с незахлопнутым ртом

по квартире на склеенных ластах.

Нарезает круги да не видит ни зги;

говорит: «Помогите же, братцы».

Только с прошлой зимы под завалами мы:

ни вздохнуть, ни навстречу подняться.

«Убийца пишет жертве, извини…»

Убийца пишет жертве, извини,

но время вышло, встретимся в субботу.

И так, брат, дотянули до зимы.

Работа есть работа есть работа —

кровавая отчасти, это да,

но ты ж не дама, чтоб давить на чувства.

Как ни крути, свобода от стыда

из всех искусств – важнейшее искусство.

Не этому ли нас учил Ильич —

авторитет из города Симбирска?

Ещё никто не брал меня с полич…

А с личным я и сам не торопился.

Простите, пишет жертва палачу

(предпочитаю вежливые формы),

вот встречусь с вами, пулю схлопочу…

Не лучше ли сначала хлороформом?

А там уже… Ну, в смерти я не спец,

но, согласитесь, нравы стали мягче.

Побольше бы эмпатии, отец.

Не торопитесь с выводами, мальчик.

Я слово дал, а значит, я приду,

В конечном счёте, это дело чести.

До встречи в наступающем году!

Подумайте о подходящем месте.

«Внутри героя “я” его второе…»

Внутри героя «я» его второе.

А на герое замшевый пиджак;

вчера он был свободного покроя,

а завтра превратится в модный фрак.

Внутри героя провода и чипы,

остатки пищи, птичье гуано.

Он отделяет чистых от нечистых

посредством глаз и прочих органов.

Внутри