Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

человеком внутри или, может быть, это фантом…

И навстречу ему перехватчики хеттские мчатся:

«Смертоносная молния» и «Громовой фаэтон».

Чёрным дымом окутаны, падают оба на землю.

Где-то лает зенитка. Нацисты штурмуют Коринф…

Говорю тебе, время – всего лишь обманка, лазейка;

истребитель парфянский, кружащий над падалью гриф.

«Там, где небо шумит ветвями, листву теряет…»

Там, где небо шумит ветвями, листву теряет,

где шатаемся мы, что тени, тела чужие

подбирая по ходу действия, примеряя,

ведь недаром их по периметру разложили.

Может, это реинкарнация, может, это

коллективное сновидение, всплески майи.

Иногда мимо нас проносится поезд света,

светофоры за озарения принимая.

Золотые его вагоны битком набиты,

пассажиры в сиянье окон руками машут.

Иногда по переплетающимся орбитам

пролетают сквозь плотный воздух цилиндры башен.

Это значит, что где-то рядом портал Дуата.

Человек с головой шакала кивнёт, исчезнет…

Возвращаемся ли туда мы, идём обратно,

только небо звенит осколками ржавых лезвий.

«Заходи, милый друг, в теремок…»

Заходи, милый друг, в теремок.

Обменяйся с Хозяином снами.

Скоротай вечерок, вечерок,

как его коротаем мы сами

по колено в крови и любви

под хозяйским заботливым взглядом.

Он берёт за постой не рубли,

но застигнут врасплох снегопадом,

волчьей стаей, предательством, ты

говоришь: «Торговаться зачем мне?»

Распускаются души-цветы

за беседою нашей вечерней,

за последней из наших бесед…

Посмотри, мы уже исчезаем.

Это вовсе не страшно, сосед.

Это просто зевает Хозяин.

«Оттого что мир не вполне реален…»

Оттого что мир не вполне реален,

правит представленье в нём, а не воля,

говорит с улыбкою старый рабби

и качает белою головою.

Сам подумай (рабби прихлопнул муху,

чтоб проиллюстрировать этот тезис),

человек рождается в смертных муках,

а едва осмотрится, в землю лезет.

Мы сидим на стульях под мощной пальмой,

созерцаем вихри из Сефиротов.

А в зените солнце плюёт напалмом.

В полдень даже озеро пахнет потом.

В полдень даже тени спешат укрыться,

под навесом ползают и дымятся.

И летают ангелы, птицелицы,

над водой озёрною. И паяцы

из рогаток лупят по ним, а толку?

И встаёт учитель мой (или кто он?),

становясь невидимым (смех и только),

и срывает литеры с веток Торы.

«Не важно – кто я. Важно – где я…»

Не важно, кто я. Важно – где я.

Что это – матрица, идея,

галлюцинация, кино?

Представь, Теург включает ящик

и видит мир ненастоящий,

где все мы умерли давно,

но продолжаем тяжбы, дружбы;

позавтракав, идём на службу,

испытываем похоть, стыд,

перебинтовываем раны,

пока зевает у экрана,

да что зевает – просто спит

потусторонний наблюдатель

в своей космической кровати,

набив сферический живот…

Иерофанты и профаны,

мы в брюхе у Левиафана.

Изображение плывёт

и очертанья Ниневии

размыты. Впрочем, башни, рвы и

внушительный фрагмент стены

всё ближе… А потом всё дальше.

Не разберёшь – экран погашен,

Теург ли, выспавшись, темнит?

«Внутри кита мерцает Ниневия…»

Внутри кита мерцает Ниневия,

волшебный град с Ионою внутри.

Текут сквозь пальмы улицы кривые.

А во дворце беседуют цари

о чудесах, мутациях и кварках…

В аквариумах толпы неспроста:

там бьются рыбы на железных палках

и умирают с именем Христа.

Что ни пиши небесная контора,

Иона жив, а значит, свитки Торы

перебирает возле гаража

с пылящеюся яхтой на колёсах,

с которой, было время, гневным боссом

обрушивался он на горожан.

«Всегда хотелось спать, а бодрствовать не слишком…»

Всегда хотелось спать, а бодрствовать не слишком.

И с каждым новым сном всё глубже будто бы

под воду уходил, а там – дома и вспышки.

И ржавый пароход пускает из трубы,

что разноцветный дым, причудливых рыбёшек.

И водорослей лес за городом шумит.

И ты идёшь по дну. Вздыхаешь, но идёшь ведь

и превышаешь вдруг положенный лимит.

Тебя несёт наверх, а наверху всё то же:

дома и вспышки, дым из толстых бурых труб —

штампованная явь, под чьей прозрачной кожей

случайные черты с тебя к утру сотрут.

«Спать ложишься, сбилось одеяло…»

Спать ложишься – сбилось одеяло,

надо бы поправить – нету сил

подниматься с мягкого дивана

у сновидца, севшего в такси,

едущее в город запредельный,

населённый странными людьми…

Между водокачкой и котельной

набирает скорость и летит

зверь-машина, шашечки теряя,

огибает блочные дома…

– Надо бы поправить одеяло.

– Знаешь что? Поправь его сама, —

говоришь, выныривая в явь ты,

чтобы снова провалиться в сон.

По Земле гуляют космонавты,

и висит над ними, невесом,

лунный шар, переболевший оспой.

Ты и сам в скафандре – что-то с воз —

духом, как оно бывает после

авианалёта. А со звёзд,

раздвигая тучи дождевые,

смотрят люди в город-шапито.

Не поверишь, все они живые.

Надо бы поправить… Только – что?

«Ляжешь на спину, руки под голову…»

Ляжешь на спину, руки под голову,

и лежишь, и не можешь уснуть.

Пролетят ли почтовые голуби,

Горлум за ногу схватит – не суть,

ибо всё это, милый, химеры лишь,

даже бодрствуя, не разберёшь,

где реальность, в которую веруешь,

если веры в тебе ни на грош;

если сам ты трёхмерной иллюзией

на диване распластан в