Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

дождя вертикальной рекою

то, чему и названия нет?

«Я живу вне себя, ощущая…»

Я живу вне себя, ощущая

беспредельность подземной страны,

дрожь росы на цветках иван-чая,

частый пульс застарелой вины;

вечный зов электричек глубинных,

перекличку солдат на плацу,

пятна света на лицах любимых,

но сводимых к чужому лицу.

Там растёт мегаполис кошмара,

и пустеет кольцо деревень;

жгут костры удальцы и клошары

самых неблагородных кровей…

Облетает по осени веткость.

Расплетаются змеи венка.

И выносит меня на поверхность

уходящая в небо река.

«звёзды превращаются в цветы…»

звёзды превращаются в цветы

раскрывают конусы бутонов

и сгорают листья у ветлы

под густым дождём из электронов

на душе становится темней

в голове же ветер, но не сильный

новолунье, паводок теней

птичий форум, тонкий писк крысиный

затыкает уши человек

и глаза зажмуривает крепко

вспыхивает, словно фейерверк

и молчит, как сломанная скрипка

«Тяжелеют бабочки людей…»

Тяжелеют бабочки людей,

падают, не справившись с полётом,

под свинцовой лейкою дождей,

парковой фальшивой позолотой…

Птичий день, расписанный по нотам,

гаснет на сиреневой воде

муторных каналов городских,

по которым тени побежали.

Свет течёт из чёрных глаз тоски,

растворяется за гаражами.

Там пустырь, разбитые скрижали,

ржавый трактор, доски и пески.

Щёлкнет клювом фотоаппарат,

обернёшься – вот ты и попался…

Высыпали звёзды на парад;

каждая указывает пальцем

на луну, закрашенную красным,

где всю ночь лунатики горят.

«На газоне искусственном к полночи…»

На газоне искусственном к полночи

вырастают горластые сволочи,

начинают молоть чепуху.

Свет неверный, окно запотевшее —

всё какое-то, знаешь, нездешнее

от стиха, понимаешь, к стиху.

Мир озвучен, раскрашен и выстрадан,

но легко устраняется выстрелом —

на собачку нажми и проверь

так ли это, ведь есть ещё опция,

что Господь над тобой посмеётся и

отопрёт потаённую дверь.

Ты войдёшь и присвистнешь: «Приехали!»

Свет неверный, к окошку прилепленный;

грибовидная вилла во мху,

а над ней косяками, отарами

элегичные звёзды янтарные

от стиха, понимаешь, к стиху.

«Стоят дома. В домах горят огни…»

Стоят дома. В домах горят огни —

возможно, это души, ведь они

огонь и есть. Возможно, это лампы.

А во дворах скамейки и трава,

и ветродуй, качающий права,

и шум дождя, и тени косолапы…

Всё это ты выстукиваешь на

клавиатуре: жёлтая стена,

багровый лист, сиреневые струи.

Всё это появляется из ни —

откуда, распадается на дни,

садится на расставленные стулья.

И ты уже не в силах различить,

где сон, где явь. И на руку нечист,

Лукавый передёргивает карту.

«Да будет свет!» – хохочет он, и свет

стучится в окна и, сходя на нет,

теряется за двадцать пятым кадром.

«помнишь, мама, в фильме чёрно-белом…»

помнишь, мама, в фильме чёрно-белом

в серой дымке плыл зернистый берег

поднимался боинг в небеса

снег летел то прямо, а то косо

и кричали пьяные матросы

что устали слышать голоса

плотоядных девушек подводных

помнишь, мама, как гремели вёдра

во дворе колодезном глухом

как из них выплёскивался сумрак

стереоскопический рисунок:

тусклый снег над скорченной ольхой

я просил – художник, друг, учитель

знак подайте, цвет внутри включите

и за кадром раздавался смех ты вошла

(а показалось, вышла)

и сказала: всё в порядке, Миша

я услышал: Миша, это смерть

«Расскажи, что со мной не случится…»

Расскажи, что со мной не случится,

не получится даже нечисто,

в смысле, начерно, в смысле, на кой

получаться ему? Расскажи мне,

как идёт человечек пружинный

покурить на облезлый балкон.

Он идёт лет как минимум двести,

продолжает топтаться на месте,

словно чертит невидимый круг;

обливается потом, вздыхает.

И приходят за ним вертухаи

и с поличным берут на испуг.

Расскажи мне, откуда и где он,

что он сделал и что он не сделал,

когда били его по щекам.

Это я привираю, конечно.

Что возьмёшь не с того человечка?

Заточи-ка мне бритву, Оккам,

чтоб отсёк я всё лишнее разом,

чтоб одни облетевшие вязы

забредали в мои города;

чтобы ветер на них ополчился…

А о том, что потом не случится,

не рассказывай мне никогда.

«Не колышется куст на ветру…»

Не колышется куст на ветру,

потому что и ветра-то нет.

Арестанта к оврагу ведут,

приставляют пустой пистолет

к голове. На собачку нажмут —

притворяйся теперь, что убит.

Здесь недобрые люди живут,

но мотор и у них барахлит.

Я не то чтобы рад умереть,

но готов на траве полежать,

на слетевшихся гарпий смотреть,

как они надо мною кружат;

как срывается лист за листом,

льётся свет из Большого Ковша…

Загони же в патронник патрон

или нет, отойди, не мешай.

«Так долго жил, что различаешь в трупах…»

Так долго жил, что различаешь в трупах

своих врагов – товарищей былых.

Так долго жил, что входишь в дом, как в ступор,

под ржание балконных кобылиц.

Они крылаты, гривы их завиты,

им нравится захламленный балкон,