Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

и скелеты,

но меня убили не за это.

Пригубили, бросили во тьму.

Хорошо, не сломаны, тьфу-тьфу,

руки-ноги. Жаль, что мало света.

Мало света, милый, под землёю.

Я проснусь от холода зимою.

Вспомню всё, что следует забыть.

Закричу, а рот забит травою.

Счастье, что гвоздями не забит.

«В общежитии старом, пропитанном…»

В общежитии старом, пропитанном

скверным запахом, смрадом почти,

обведёт человека убитого

белым мелом крутой детектив.

Застоявшийся воздух понюхает,

чутким ухом впотьмах поведёт,

пообщается с жирными мухами

и в подобие транса впадёт.

И увидит как будто воочию,

как из ржавых ворот заводских

выливаются толпы рабочие,

изнывая от смертной тоски;

как кричит желтоглазая девушка,

как угрюмый её ухажёр

закружился по комнате дервишем,

на соперника прыгнул с ножом.

Время тянет за хвост себя, тянется,

поднимается время в цене.

Детектив то вздыхает, то скалится,

привалившись спиною к стене.

Никуда он отсюда не денется…

«Труп под землю, а ножик в Неву», —

говорит желтоглазая девушка,

прижимаясь всем телом к нему.

«А то, бывает, начинает петь…»

А то, бывает, начинает петь,

да так, что у соседей вянут уши.

Иные полагают, это смерть.

А это просто пение, послушай,

как волчий вой врывается в дома.

Эй, не скули, забившись в тёмный угол!

Я, может быть, и сам не меломан,

но вижу тень, бредущую по лугу.

Над ней – налитый кровью глаз луны.

Заброшенное кладбище ошую,

где глушат спирт такие пацаны,

что паузу бы сделать небольшую.

Но паузы не будет, ибо вот

она кричит им: «Хватит! Хватит! Хватит!»

И старший парень бьёт её в живот,

на голову наматывает платье.

Кругом кресты, но нет на нём креста…

Ты чувствуешь смертельную усталость.

С ночного неба катится звезда;

жаль, у тебя желаний не осталось.

Она вернулась в августе домой,

коляску на веранду затолкала.

Ты думаешь, что это волчий вой,

а это колыбельная такая.

Постоялец

Постоялец не смотрится в зеркало,

и без этого жизнь исковеркана.

Постоялец садится на стул.

Дым колечками вверх поднимается.

Час-другой и заря занимается.

Громыхает экспресс по мосту.

Над высоткою облако замерло.

Густо тени лежат под глазами у

постояльца, идущего сквозь

голый парк с безголовою грацией

выпить кофе в пустой ресторации.

Хорошо хоть с деньгами срослось —

два заказа и оба по высшему.

Жертву Икс завалил вместе с рикшею.

Той же ночью вернулся в Бангкок.

Жертва Игрек, свидетель по делу Эн,

тоже скоро отправится к демонам

или кто там у них за богов?

Постоялец в дешёвой гостинице

лёг на дно и никак не поднимется,

словно что-то разладилось. Нет

сил смотреть, как его отражение

третьи сутки сидит без движения,

к лобной кости прижав пистолет.

Оно

Я говорю от третьего лица:

он собирает вещи, все выходят,

глядят, как мотыльковая пыльца

в окрестной растворяется природе;

как лунный диск у мрака на плечах

сжимается в предчувствии тревожном…

Теряют силы, курят и молчат,

и друг за друга прячутся, возможно.

Потом садятся в чёрное такси

и мчатся на восток или на запад.

Затянутая в облако тоски,

икринки звёзд глотающее залпом,

ночь под колёса валится костьми,

но странный сон водителю приснился —

машина выезжает на настил

бревенчатый, сигает в реку с пирса,

буксует в иле, фарами светя;

по лобовому дворники елозят.

И всюду это жуткое дитя

в излюбленной эмбриональной позе.

Его обитель – сумерки и дно.

Оно глядится в лица утонувших…

Не просыпайся, милый, ведь оно

с недавних пор – твои глаза и уши.

«Все они возвращаются: женщины, дети, старцы…»

Все они возвращаются: женщины, дети, старцы.

Те, кого ещё помнят, и те, кого помнить некому.

И по этому случаю в клубе сегодня танцы,

а потом фуршет с ожившими человеками.

Что с того, что они молчат, не узнавая близких,

что глаза их подернуты тёмной плёнкой?

Мэр поднимет стакан с отборным шотландским виски,

сфотографируется с ребёнком,

исчезнувшим прошлым летом; всем городком искали,

прочёсывали болото – нашли ботинок.

Священник прочтёт молитву, всплеснёт руками,

выйдет походкой смешной утиной

в сад… Холодок бежит по моей спине и

хочется закричать, а едва отпустит,

буду висеть под лампой в твоём не сне я,

словно бездушный шарик на нитке пульса.

Ванная комната

Зеркало смотрит в зеркало

Попугай

«Что касается перспектив…» – говорит врач.

Пациент сидит, держится из последних сил.

Доктор, вот только не надо врать.

Доктор, ты зачем меня пригласил?

Был я в снах своих попугаем: перо к перу,

быстрые крылья, тело что изумруд…

Ты зачем поймал меня, не пойму?

Доктор, и ты Брут

среди прочих брутов? Сколько же вас таких?

Я слыхал о Ницше, правда, не помню где.

А осталось только – падающего толкни,

если он не держится на воде,

не огнеупорен, воздухом выпит весь…

Видишь, как покидая земную твердь,

я теряю в весе, но каждое слово взвесь

и лишь потом ответь —

стоит ли цепляться за эту жизнь,

если есть другая, чудо как хороша:

ветер треплет перья, крыло дрожит,

но танцует в небе птичья моя душа.