Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

что нечет, всё одно – халтура

реальность ваша. Сколько их, таких

реальностей? Петрович бредит в каждой.

Везде его погодки и братки,

на икс число умноженные дважды.

Те подставляют солнцу плавники;

те обвивают щупальцами башни.

«После смерти Семёныч приходит в себя…»

После смерти Семёныч приходит в себя.

Там, глядишь, и Петрович подтянется.

У Семёныча в жизни осталась семья

или всё же уместней «останется»

говорить? Заблудившийся в трёх временах,

попадает Семёныч в четвёртое,

и летает себе на эфирных волнах,

как другие воскресшие мёртвые.

Неудобно, конечно, летать без штанов,

да и тело теперь вроде эллипса.

Налетавшись, Семёныч не чувствует ног.

Их и нет. И не надо надеяться,

что появятся в будущем, ибо прошло,

прогремело в покойницкой выстрелом.

Дело плохо, но тело-то как хорошо:

никаких тебе впадин и выступов.

«Что за странное место – не рай и не ад», —

размышляет Семёныч растерянный.

И садится с ним рядом Петрович-квадрат

или куб, если в профиль и стерео.

Веранда

Чудеса

«А как выползет заря…»

А как выползет заря

огненной змеёю,

похороним мы царя

в небе под землёю.

Облачим его в кафтан

с золотым отливом

да расставим по местам

воинов из глины.

Он лежит и ничего

не соображает.

Маги чёрные его

перезагружают.

Плачет царская семья

на игральных картах,

и выходят из себя

вещи не по Канту.

«Что ни вечер, я гоню пургу и…»

Что ни вечер, я гоню пургу и

жгу в камине пьяные дрова.

Отстрели мне голову-другую,

чтобы не болела голова;

чтоб лежала, примус починяла

в доме человека без башки,

чтобы никогда не сочиняла

никому не нужные стишки.

Я украшу голову гирляндой,

новый примус барышне вручу,

рыцарственным стану и галантным,

чайник электрический включу.

А как звякнут звёздные медальки

в глубине небесной мандалы,

выберусь в ближайший супермаркет

и куплю горшок для головы.

«Всё это было ни о чём…»

Всё это было ни о чём.

Пилили время два еврея.

Из табакерки прыгал чёрт,

шустрил и кланялся: «Валера».

Катилось красным колесом

по серой улице светило.

Ты думал: «Сон или не сон?»

Потом немного отпустило…

Всё это были не стихи —

скорее, сбой в твоей программе.

Под жёлтым зонтиком ольхи

сатир и гарпия играли

на раздевание.

«Привет!» —

кричала барышня с приветом…

В руке защёлкал пистолет,

и вечер кончился на этом.

«Земля блином лежала плоским…»

Земля блином лежала плоским

на спинах трёх левиафанов.

А мы встречались у киоска

табачного на Ветеранов

и шли ко мне, поскольку предки

сидели в ящиках секретных.

Мать изучала путь креветки

в чужих газообразных средах.

Отец же бился над вопросом

исчезновения атлантов,

раскрашивал для важных боссов

голографические карты.

Короче, целую квартиру

предоставляла нам фортуна,

и как хвостом ты ни крутила,

но отказаться было трудно…

Я вспоминаю и не верю,

что в самом деле было это,

пускай короткое, но время

на Ветеранов или где там.

Ты помнишь енотов, идущих по Красному морю;

футбольных фанатов, которым сказали: финита,

футбола не будет? Ты помнишь, как плакала Мойра,

когда приходилось плясать на невидимой нити?

«Ты помнишь енотов, идущих по Красному морю…»

Ты помнишь енотов, идущих по Красному морю;

футбольных фанатов, которым сказали: финита,

футбола не будет? Ты помнишь, как плакала Мойра,

когда приходилось плясать на невидимой нити?

Ты помнишь автобус, круживший в полях каменистых?

Как семь пассажиров в партере сидели, обнявшись?

А розу фонтана, что бьёт в небеса из канистры

на улице Магов? А птицу с глазами из яшмы

ты помнишь? Не помнит. Глядит на тебя с изумленьем.

Сиделка ворчит: «Только пол не забрызгайте розой».

А время идёт, словно Красное море мелеет.

Футбола не будет. Еноты объявлены в розыск.

«Хозяйка Медной агоры…»

Хозяйка Медной агоры

плывёт в треске необъяснимой.

Псевдоафинские дворы

лежат в тумане, обессилев.

Герои вышли покурить

(и сигареты тоже вышли).

Меланхолический старик

сидит в сени цветущей вишни.

Сидит в сенях. Сидит во мне…

Оставим старика в покое.

Герои гибнут на войне

и воскресают – жизнь такая.

Спешат за тридевять земель

спасать последнего дракона.

Он от тоски позеленел,

замёрз под собственным балконом.

Ты скажешь: чистый детский сад.

Не знаю. Так или иначе,

дракона следует спасать,

когда горюет он и плачет.

Я сам с хозяйкой агоры

на превращение играю,

и выбываю из игры,

и балансирую на грани.

Я сам драконом-стариком,

пупырчатым и некрасивым,

плыву в треске необъяснимой

во сне причудливом каком.

«У драконов нет плохих законов…»

У драконов нет плохих законов,

ибо все законники вкусны,

если их обжаривать на клёнах,

спиленных в последний день весны

элегантной рыбою-пилою —

у драконов нет обычных пил…

Выхожу один я из пивной и

чувствую, что сильно перепил.

Поднимаю голову: где солнце?

Вспоминаю – давеча зашло.

И лечу (а что мне остаётся?)

над какой-то Нарнией сплошной.

Фонари мигают, рожи корчат.

Громыхают звёздные Ковши.

И пищит за пазухой дракончик

маленький, но