Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

вырастет большим.

«– В тихом омуте черти не водятся…»

– В тихом омуте черти не водятся.

Черти водятся в дивной стране.

– Где страна та на карте находится?

– Не на карте она, а во мне.

Рентгенолог на снимках увидела,

показала, но издалека.

А страна та – Аркадия, Лидия? —

лес и пастбище, город, река —

так прекрасна, что впору расплакаться,

но мужчине расплакаться – стыд.

А в стране той живут каракатицы,

и царица змеиная спит.

Изогнула речною излучиной

бесподобное тело-неон.

Снится ей человечек измученный,

пляшут черти в груди у него.

Ольге

Снега белый парашют хлопает над крышей.

За окном продрогший шут с цирковою крысой,

покосившийся ларёк, тополёк шершавый…

Кувыркается зверёк, двигает ушами.

Может, это по любви. Может, по привычке.

С тяжким грохотом вдали мчатся электрички.

А куда они спешат, мы того не знаем.

А душа-то у шута, словно тень сквозная.

Не задерживаясь в ней, свет летит холодный.

Нет ни крыльев, ни корней, лишь глаза и хорды,

бубенцы да голый хвост, нежность и бессилье

под стеной из мёрзлых звёзд, в закутке крысином.

«На закате снег становился красным…»

На закате снег становился красным

или, может, это тебе казалось.

На закате воин в картонной каске

проезжал на лошади от вокзала

до центральной площади (это рядом),

в супермаркет, спешившись, шёл, хромая;

покупал там булочки с мармеладом,

исчезал в железном нутре трамвая.

Лошадь поначалу стояла, мёрзла,

а потом в подземку спускалась греться.

И по крупу лошади плыли звёзды,

а в груди у лошади билось сердце,

будто кто отстукивал в ритме чётком

никому не нужные письма счастья,

будто бы на клавишах бил чечётку

человечек пальцевый час за часом.

«Проснёшься сломанной игрушкой…»

Проснёшься сломанной игрушкой —

Творца игрушкой нелюбимой,

а на душе легко и грустно.

А поначалу страшно было.

Сам не поймёшь – привык, стерпелся?

Кто знает… Да никто не знает!

Гуляет солнце в поднебесье,

стреляет жёлтыми глазами.

Деревья выросли большими.

Спешат солдатики на службу.

И Барби в розовой машине

шипит в мобильник: «Кен, послушай…»

«Коты возводят крепостные башни…»

Коты возводят крепостные башни,

над ратушей летают и над биржей.

Коты, они настолько бесшабашны,

что не сдержать их натиска, как вижу,

собакам, простодушным от природы,

всем этим белкам, стрелкам и каштанкам,

сажающим на стулья самолёты,

кормящим грудью маленькие танки.

Коты хитрей, собаки терпеливей,

но вышло их терпение. И диктор

твердит о столкновениях в Заливе

и лаем заливается сердито.

– Потоплена флотилия ангорских!

Отброшена дивизия бенгальских! —

Тут в студию вбегает кот Матроскин,

стреляет в воздух, и экраны гаснут.

Карась

Рыбы скумбрии плывут в супермаркет.

Рыщут в водорослях рыбы лини.

Нищий сом под Триумфальною аркой

просит милостыню, лёжа в пыли.

Пожалейте старика ради Бога,

благородные, твердит, господа.

Но туристов в это время немного,

а свои не подают никогда.

Оттопырят плавники и на рынок

направляются торговцы икрой.

И проносятся летучие рыбы

над асфальтовой широкой рекой.

Жил и я в Муренощукинске, смертен

и злопамятен, как все караси.

Заплывая в социальные сети,

в чёрный список рыбаков заносил.

Да приспичило глупцу выйти в люди —

вот и вышел сгоряча не туда,

в майонезе, на фарфоровом блюде…

Пожалейте старика, господа!

«Сгибая серебристые колени…»

Сгибая серебристые колени

и разгибая, соответственно,

две рыбины по парковой аллее

бегут трусцою – это не кино

и не галлюцинация какая;

вот парк, вот рыбы, вот бегут трусцой,

распарывая чудо-плавниками

холодный ветер, бьющий им в лицо.

Они на сушу из подполья вышли

в чешуйчатых жилетах и летах,

глазные повыкатывали вишни

и бегают, а что тебе не так?

«Рыба поёт где глубже, летит где тоньше…»

Рыба поёт где глубже, летит где тоньше.

Если идёт на сушу, то из-под палки.

Рыбе, сказать по правде, на суше тошно.

Рыбу страшат гориллы, орангутанги,

прочие люди, их плавники и рыла —

рыба слегка сбивается, ну да Бог с ним.

Вот она мчится в небе, смешная рыба.

Вот она пьёт и пляшет гопак матросский

где-нибудь подо Львовом, в корчме подпольной,

то есть подводной – рыба, похоже, в стельку.

Рыбы они такие, уйдут в запой и

путаются в застенках, читай – «в оттенках».

«По улице с оркестром или без…»

По улице с оркестром или без

шла скрипка, а за нею – контрабас.

Бог-меломан смотрел на них с небес

(а мы воображали, что на нас).

Распахивали окна сотни труб,

огонь и воду в ноты превратив.

И в каждой плавал обгоревший труп

(точнее, надоевший лейтмотив).

Бил палочками лапок барабан,

сев на газон, себя по животу.

С балкона скрипке альт кричал: «Мадам,

что вы забыли на таком ветру?»

А я был тенор, временами – бас.

А ты была звездою в Мулен Руж.

Но, повторяю, Бог смотрел сквозь нас

и видел инструменты вместо душ.

«Лес наподобие кулис…»

Лес наподобие кулис

раздвинулся, и ты увидел —

медведь-шатун и красный