Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

лис

играют в «Пьяницу»; Овидий

(так фавна местного зовут)

строчит элегию о том, как

молчанием рождённый звук

преображается в потомках.

Осталось выдумать, во что

преображается… Смотри же

на ветви в птичьем шапито,

на извивающийся рыжий,

по просеке ползущий луч,

на близнецов в тенях вечерних;

один на шее носит ключ

от всех дверей за исключеньем

последней; кожаный портфель,

сюртук, улыбочка кривая…

Второй и сам похож на дверь,

которую не открывают.

«Посвистел на горке последний рак…»

Посвистел на горке последний рак

и пошёл туда, где зимуют раки,

натянув пальто на зелёный фрак,

подкрутив усы, растопырив краги.

Миновал рыбацкие городки,

где живут креветки и коловратки.

Обогнул поднявшийся из реки

мегаполис: мощные тростники,

а меж ними – башни, дома, палатки.

Повернул налево, срезая путь.

Отдохнул в деревне у чёрных мидий…

Где вы, братья-раки? Эй, кто-нибудь!

Но никто навстречу ему не выйдет.

Тем и завершается всякий стих,

что не разрешается он ничем, лишь

ходит рак под Господом и свистит,

но, боюсь, ты этого не оценишь.

Кухня

Дедушка

Полковник

Полковник пишет сам себе письмо,

поёт то баритоном, то сопрано.

С любовницей, женой и сослуживцем

общается, как будто бы они

бок о бок на продавленном диване

сидят напротив, ёрзают, молчат,

вот он и отдувается, полковник,

за каждого. А чем ещё заняться

зарезанному другом на глазах

у женщины? Осталось только вспомнить —

любовница она или жена.

Полковник пишет сам себе, полковник

ощупывает рану: зажила?

На пальцах кровь – не затянулась рана.

На шляпе у полковника ворона.

Полковник отправляется на фронт,

сражается с огромными жуками,

явившимися давеча с Плеяд.

Рвёт визитёров голыми руками;

душа трепещет, а глаза горят.

Полковник убивает, забывает,

что убивает, духов вызывает.

Любовница, жена и сослуживец

в его палатке сутками сидят,

зовут его то «гринго», то Володя.

А больше ничего не происходит.

И новый день не отличить от ночи.

И всё, что есть – амбивалентный почерк:

округлый женский и мужской квадратный;

то влево буквы клонятся, то вправо,

по сложным траекториям скользят.

Местами почерк неразборчив, правда.

(Местами и читатель неразборчив.)

Полковник пишет, плачет и хохочет…

Остановить полковника нельзя.

Дедушка

Они живут, но как-то понарошку,

заводят разговоры или кошку,

будильники. Гуляют без рубашки —

она у них на всю семью одна —

по стереоскопическим и плоским

домам, стоящим на проспекте вязком,

с которого вот-вот снесут киоски;

уже снесли, осталось только два

обугленных, но тоже пригодятся, когда еврейский дедушка родится в песочнице, среди опавших дятлов, кошерных и не очень, и когда взойдёт аквамариновое солнце в окне, и ангелический Введенский в крылатой колеснице пронесётся, а может быть, введенских будет два,

что связано, конечно (смотрим выше),

с количеством киосков. Эти вирши

похожи на кренящиеся башни,

растущие, не ведая стыда,

из никакого, понимаешь, сора.

И где бы стихотворца ни носило,

вокруг него отборная сансара

и неблагоприятная среда.

Что это значит? Ничего не значит…

Семья и школа, выехав на дачу,

забрасывают головы на плечи,

как делают ударники труда,

откладывая дрели и стамески,

едва родится дедушка еврейский

под капельницей, в кислородной маске,

с ведёрком, полным колотого льда.

«когда в окружении мёртвых господ…»

когда в окружении мёртвых господ

Введенский спускается в сад

плаща прокурорского красный испод

смущает летучий десант

летучий десант обвиняемых душ

а в чём их вина состоит —

об этом учёный поведает муж

высокий и желчный старик

в руках его полный джентльменский набор:

весы, кадуцей и кинжал

и каждое слово его – приговор

и сам он похож на кошмар

кровавые вишни дрожат на ветру

под ними лежат мертвецы

и доктор Моро не считает за труд

упавших закутывать в цинк

а на горизонте, где ночь и Потец

и слепеньких звёзд маячки

последний живаго, боясь запотеть

присяжным втирает очки

Реинкарнация

Я посещал кружок метемпсихоза.

Адвайту с Каббалою постигал.

Под Розой Мира сидя, папиросу

курил в окошко, тиснув портсигар

из саквояжа спящего соседа,

на лекциях по мыслящим жукам,

дорогам духов и глаголам света,

у Демиурга снятым с языка.

Похожий на больного Парацельса,

висел преподаватель на ремне.

Сложив большие руки на плаценте,

скакал на лакированном коне.

Мы рисовали бабочек на фильтрах

пространственных и даже временных.

А вечерами ели неофитов,

но не реинкарнировали в них.

Земную жизнь зачем до половины?

Мы не претендовали и на треть.

Как говорят японские раввины,

нет средства радикальнее, чем смерть.

Всё – суета. И вот её вертепы,

наполненные майей и виной;

там пьют портвейн Свидетели Евтерпы

за благосклонность девушки сенной.

Там каждый завсегдатай – соглядатай,

а если и не каждый, что с того?

Там проституток тискают солдаты,

и плавает в растворе спиртовом

гомункул с головою диплодока,

заглатывая мамкиных сынков…

Там нашим душам было б одиноко

без бабочек и мыслящих жуков.

Реинкарнация–2

Мы продвигались медленно, но верно.

Читали «Эпиграммы» Олоферна,

учили марсианский и земной.

Не знаю точно, рай или не рай,