Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

Этот муж – главный её позор.

Этот муж, кровь его голубая;

мать его Роза, похожая на цветок —

чёрный цветок с большой головой-бутоном;

если роза, то ядовитых, бьющих в лицо ветров.

Сука ты и сын у тебя подонок.

Дона Флор – женщина-метеор:

красный конус платья, длинных волос торнадо.

А второй её муж – ловкий багдадский вор,

но любой из нас знает, что от Багдада

не осталось и горстки пепла. Ты помнишь, че,

огненные сады? Не верится, что спаслись мы…

Этот муж с татуировкою на плече

(синий дракон, топчущий одалиску);

этот дьявол Луис, этот подлец Хуан

(даже имя его не в силах стоять на месте)

вечно лезет за крепким словом в пустой карман,

вынимает нож, взывает к бескровной мести.

Солнечный зайчик прыгает на ноже.

Скоро сиеста, а значит, гамак, истома…

Дона Флор любит своих мужей.

Хорошо, что оба сегодня дома.

Прихожая

Петрович

«Семён и Пётр на Чаринг-Кросс…»

Семён и Пётр на Чаринг-Кросс

в реальности альтернативной

глотают медный купорос.

Потом с хозяйкою квартирной

грызутся, споря о цене:

– Неделя – шесть бобов какао!

Да в этой вашей конуре,

с её горящим вполнакала

еретиком на потолке,

и жизнь не в радость, если честно.

Хозяйка гладит по щеке

Семёна, а Петра по чреслам.

Так дивны щупальца её,

так эротична голограмма,

что Пётр сдаётся и сдаёт,

не отрываясь от экрана

спецящика, где пожилой

джентльмен (возможно, это диктор)

пирамидальной головой

в припадке ненависти дикой

трясёт… Да что у них стряслось

(звук выключен): мятеж, войнушка?

Семён с хозяйкой на подушках

глотают медный купорос.

Пётр морщится, идёт к окну,

глядит на милый сердцу Лондон —

на мелкий дождь, коляски лордов,

цилиндры биржевых акул.

«С Петровичем вот что случилось…»

С Петровичем вот что случилось:

Петрович уехал в Бобруйск;

в чиновники важные вылез

(по трупам камрадов, боюсь).

Пусть мы за него не в ответе,

на каждого лепит досье.

Петрович сидит в кабинете.

Петрович гуляет на все.

Во рту у Петровича торба,

а в торбе – отменная снедь.

В башке у Петровича кобра,

но лучше туда не смотреть.

Он движется в огненной пляске,

и в каждом стремительном па —

предчувствие скорой развязки,

которая будет слепа.

Какие там зёрна от плевел?

Что эти ему или те?

Петрович бежит по ступеням,

пока мы дрожим в темноте.

«Семён Петрович номер первый…»

Семён Петрович номер первый

грустит ночами на веранде.

На бороде пивная пена,

а на коленях кошка Надя.

Освободившийся из дурки,

окрепший, стало быть, ментально,

Семён Петрович видит духов,

но сохраняет это в тайне.

Семён Петрович номер третий,

рабочий молокозавода,

боится сумерек и смерти,

а любит женщин и природу.

Он отсидел за порчу яви

и до сих пор немного в шоке

от невербальных состояний

за кристаллической решёткой.

А что касается второго

Семён Петровича, то как-то

съел заражённую корову

и стал Петрович артефактом;

изгоем с черепом фронтальным,

кошмаром родственников близких,

не говоря уже о дальних…

Сто лет без права переписки.

Кузнечик

Кузнечик для того и существует,

чтоб Пётр Семёныч не существовал,

чтоб протекала жизнь Петра впустую,

чтоб дуля вылетала из ствола;

во рту гробы отверстые росли бы,

и во дворе лежали не дрова,

а дровосеки, сплющенные сливы

с похмелья принимая за слова.

Чем дальше в лес, тем больше чёрных вдов там,

и каждая Семёныча хвать-хвать;

покачивает бедрами плутовка,

подпаивает, валит на кровать.

Кузнечик, это просто неприлично!

Верни, паршивец, жизнь мою обрат —

но отвечает недруг закадычный,

что он-де не кузнечик, а медбрат.

«Семёныч едет на вокзал…»

Семёныч едет на вокзал —

так он Петровичу сказал.

На самом деле, он не едет

ни на вокзал, ни вообще,

а в Дионисовом плюще

спит на торжественном обеде

в честь… Да не важно в честь чего.

Лицо Семёныча черно —

во сне он негр, а что такого? —

на шее конская подкова,

а там, где чресла, ничего.

Кругом немыслимый галдёж.

Да что с гуляющих возьмёшь?

Поют, и пьют, и спать мешают…

А на платформе номер три

стоит Петрович, ловит трип

и видит белочку на шаре.

«Жизнь случалась, но как-то неровно…»

Жизнь случалась, но как-то неровно,

словно выпивший ангел с трубой;

словно некая Марья Петровна,

раздвоившись, идёт за тобой.

Предлагает посильную помощь,

загружает на флешку флажки.

Даже если не волк ты, Семёныч,

разве выкинешь их из башки?

Ты хотел бы туда и обратно,

и обратно туда, но не факт.

Сел, печален, на камни Арбата,

на картонке фломастером FUCK

написал… За эпохой эпоха

пролетает, и вот уже в скайп

доктор Джекил стучится: «Вам плохо?» —

а присмотришься: вылитый Хайд.

«В раю не курят, значит, я в аду…»

«В раю не курят, значит, я в аду», —

решил Петрович, щёлкнув зажигалкой.

Сказать по правде, он лежит в бреду,

а в комнате накурено и жарко.

Выбрасывает кречет или чёрт

внутри больного бабушка Фортуна.

А это просто нечет или чёт,

что чёт,