Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

но

психоанализ труден был спектральный

и слишком въедлив лектор волновой.

Я был душой с умильной мордой панды.

А ты сидела за соседней партой

(казалось, свет струится на скамью),

сдувала с глаз сверкающую прядку.

И я тогда откладывал тетрадку

и сочинял историю свою —

историю о жизни в смертном теле;

о том, как скачет утром по постели

янтарный зайчик, вспыхивает как

окно, в котором голая стоишь ты

(то жуткой ведьмой, то цветущей вишней)

и напеваешь: «Всё в твоих руках».

«Преторианцы, демоны и дети…»

Преторианцы, демоны и дети

пьют, отобедав, сому с коньяком

в кафе, на восемнадцатой планете

от Солнца, завезённого тайком

в галактику, которой нет на карте,

пришельцами, которых тоже нет.

Я всё придумал, лёжа на кровати,

бессонной ночью, на плохом вине

настоянной. Простим меня за это;

хотел как лучше – вышло как всегда…

В стенном шкафу беседуют скелеты.

Влетает в спальню бабочка-звезда.

Подходит мощный демон к изголовью.

Сидят преторианцы в воронках,

и в их глазах, налитых детской кровью,

дрейфуют грозовые облака.

«Я родился в месяце апреле…»

Я родился в месяце апреле

старым мизантропом-бобылём.

За стеной французские евреи

целый день трещали о своём.

Снег пасхальный выпал на закате —

вкусный снег из молотой мацы.

Мать на кухне говорила бате,

что сынок годится им в отцы.

Всё равно люблю его, твердила,

посмотри, хорошенький какой:

что-то в нём от Гены крокодила,

что-то в нём от демона с клюкой.

Появлялись призраки и гости,

причащались истиной в вине…

Я вскочил, размахивая тростью,

и сказал: «Налейте-ка и мне!»

Портрет

Две женщины, одна из них – мужчина,

за слоем слой приставшие личины

снимают, оставаясь в чём их мать,

которая с бойфрендом заскочила,

который ей вообще-то сводный зять.

Да, всё у них, как в доме у Облонских.

Две женщины (одна из них – подросток,

к тому же мальчик, тоже чей-то муж),

в мерцающих сапожках от Сваровски

то слёзы льют, размазывая тушь,

то в хохоте заходятся… Две крали;

одну из них в девичестве украли,

другой и сам – известный клептоман,

на полотне, в потрескавшейся раме,

с любовником, похожим на маман.

Спасатель

Чарльз настроил антенну и принял сигнал:

– Помогите, я Виктор Петрович Сегал.

Я не знаю, куда я девался!

Чарльз подумал: «Фигасе». Нахмурил лицо.

Сбегал за кока-колой запить колесо

и склонился опять над девайсом.

– Помогите, я, кажется, жил под Москвой;

сел в автобус, поехал, снедаем тоской,

до конечной, а вышел и замер:

ни души, даже птицы и те не поют,

лишь шуршат у реки борщевик и каюк,

да мокрицы стреляют глазами.

– Помогите, я Вектор Полётыч Seagull,

обсессивная чайка. Примите сигнал,

извлеките меня из кошмара!

Чарльз хватает приёмник, спасательный круг,

и всё машет жене, как примерный супруг,

из корзины воздушного шара.

«Преподаватель выходит из дому и…»

Преподаватель выходит из дому и

едет в университет;

бесит коллег, посещает столовую,

лекции пишет конспект.

В аудиторию вносит он щёголем

белый крахмальный живот.

Нос же его, начитавшийся Гоголя,

собственной жизнью живёт.

Самостоятельна также рука его,

как и другая рука.

И автономно работают камеры

вздорного сердца пока.

Схлопнется в обморок суперпозиция,

череп пробьёт электрон —

преподаватель очнётся в полиции;

подозревается он

в ненанесении тяжких увечий и

недоведении до

самоубийства гражданки Овечкиной,

вышедшей днесь по УДО.

Толстый инспектор с гляделками узкими

крысится: мать-перемать.

Преподаватель ни слова по-русски, но

что тут вообще понимать?

В профиль живее товарища Ленина,

вылитый зомби анфас,

перед доскою стоит в то же время он,

пристально смотрит на нас.

Загадка

Рогову сказали, он – Шапиро;

человек, похожий на тапира,

из квартиры номер тридцать семь.

А Шапиро кто тогда? Загадка.

А Шапиро – тёмная лошадка.

Мы считаем, нет его совсем.

Или есть, но в новой ипостаси:

может, это Куприянов Вася,

человек, похожий на слона?

Головастый, сумрачный, огромный,

он как раз приехал из Коломны.

У него в тринадцатой жена.

Хорошо, но кто тогда Василий?

Где-то мы ошибку допустили.

Ну-ка, выходи по одному!

Тут из пятой выбегает боров.

Батюшки, да это же Егоров!

Он-то здесь откуда, не пойму.

«Скажи, зачем грузину крылья…»

Скажи, зачем грузину крылья?

Грузину нужен паровоз…

Он подбивал к Марине клинья

и целовал её взасос.

Звал замуж, будто бы не помнил,

что девка замужем уже.

Катал красавицу на пони,

возил в Париж на ПМЖ.

Марина не сопротивлялась —

наоборот, наоборот.

Откуда в ней такая вялость?

Зачем Марине лишний рот?

И так ведь семеро по лавкам,

два мужа – сварщик и еврей;

болиголовая золовка,

внучатый дедушка Корней.

Марина думала всю зиму,

глотала пригоршни колёс…

Скажи, зачем она грузину?

Грузину нужен паровоз.

Сегодня здесь, а завтра там он.

Совсем не дружит с головой.

Через окно выходит в тамбур,

из тамбура бежит домой.

«В смешных смирительных рубашках…»

В смешных смирительных