Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

ясным летним днём,

хоть у иных и лопаются уши,

когда она ревущим кораблём

с той стороны выносится наружу.

Вишнёвый сад–4

В конечном счёте, все выходят в сад —

вишнёвый сад (не чеховский, нечёткий,

а пролетарский, с досками почёта,

что на ветвях сияющих висят).

Столы накрыты. Разливают чай.

Поёт Вертинский голосом Кобзона.

Меняются соседи и сезоны.

И заверяет красная печать

то голову вредителя, то грудь

солдатика в заломленной пилотке,

пока генсек косится на колготки

молодки из колхоза «Светлый путь»…

Я выпил сам с собой на посошок,

достал мобильный, проглотил колёса;

под вишней оцифрованной разлёгся

и снова в симуляцию вошёл.

Комната

Мы в комнате сидели на диване.

Бежала из-под комнаты земля,

как если бы дорогу продевала

в ушко окна запившая швея.

Мы в то окошко всей семьёй глядели,

приматы, тараканы и коты.

А мимо нас на скорости предельной

другие проносились комнаты.

Мелькали новостройки, полустанки,

не знаю – наяву или во сне.

В полях и рощах грохотали танки,

и новобранцы падали на снег.

Над ними металлические птицы…

«Досмотрим позже?» – предложила ты.

И мы пошли на кухню подкрепиться,

приматы, тараканы и коты.

«Сэм вспомнил, как в одном из воплощений…»

Сэм вспомнил, как в одном из воплощений

дремал в непритязательной пещере;

был ящером с зелёной головой,

увенчанной большим бордовым гребнем.

Сэм вспомнил, как он лазал по деревьям,

ел кроликов, дружил с крылатым львом.

Эх, были дни: свобода, самки, пища!

Сэм вспомнил, как он бегал за винищем

(но это не отсюда вроде как).

Сэм вспомнил всё и грустно Сэму стало.

Сидит теперь задумчивый и старый

с продолговатой рыбиной в руках.

В окне – луна, на ней ракеты НАСА.

Шлют делегатов внеземные расы —

летят гонцы во все концы Земли.

Мерцает рыба. Пальцы холодеют.

И остаётся максимум неделя

до наступленья ядерной зимы.

«Счастлив тот, кто открывая рот…»

Счастлив тот, кто открывая рот,

производит что-то вроде звуков.

Голосом закадровым поёт

зрителям от века безъязыким,

что пора завязывать с кино,

выходить на воздух, если есть он.

Зрители выходят – никого;

ливень, декорации предместий.

Пустырей проплешины вокруг.

Города, оставленные в спешке.

Группы трупов вместо киногрупп

или однояйцевые пешки

вместо лиц с необщим выраже…

Да и тех зацапали уже

многоножки и антропоежки.

«Провалив ответственный экзамен…»

Провалив ответственный экзамен,

изменив шестнадцатой жене,

существо с лучистыми глазами

отдыхает, сидя на стене.

Щупальцем животик потирает,

расправляет перья на боках,

головою плоскою качает,

а другую голову пока

в плечи изумрудные втянуло.

Существу не хочется вставать.

Существо обходится без стула

и не знает термина «кровать».

Ты войдёшь и встретишься с ним взглядом:

«Батюшки, куда же это я…»

Только убивать его не надо —

всюду жизнь, у каждого – своя.

«Существа то летели, то шли…»

Существа то летели, то шли.

Уставая, ползли. Отставая,

цепенели, лишались души;

у одних она словно стальная,

у других – серебристый комок,

а у третьих навроде окошка,

за которым удушливый смог

в позу лотоса сел на дорожку.

Шёл и ты среди тысяч существ —

краснокрылый и голубокожий.

Постепенно отстал и исчез,

и очнулся приматом Серёжей

на далёкой планете смешной,

в блочном доме на севере Энска,

не имея гроша за душой;

у приматов она, как известно,

что-то среднее между зверьком

и вдохнувшим огонь серафимом…

Выйдешь ты покурить на балкон,

после выпьешь воды из графина.

На тахте распластаешься – что

это было и правда ли было?

И приснится тебе существо,

краснокоже и голубокрыло.

Другие комнаты

Корова

Представление

Марианскую впадину – «Мариинку»,

как ласково называли её театральные завсегдатаи,

уже заполнили зрители,

а представление всё не начиналось.

Но вот, наконец, в шельфовой зоне

взорвался бог Детонатос,

дрогнули литосферные плиты,

и за тысячи километров отсюда

торговое финикийское судно

столкнулось с эллинской квадриремой.

Корабли затонули,

Мариинка зааплодировала,

и только древняя старуха-утопленница

недовольно бурчала: «Титаник!

Когда вы покажете нам Титаник?»

Но зрители уже расходились,

волны улеглись,

и розовоперстая Эос

пролетела над светлеющим океаном.

«Мы сидели в театре военных действий…»

Мы сидели в театре военных действий

и следили за ходом разыгравшегося сражения.

Красные мундиры уже теснили людей в хаки,

когда в правый фланг наступающим ударила римская конница,

а левый привели в смятение слоны Ганнибала.

Над ревущей окровавленной массовкой пролетели юнкерсы,

так что никто и не услышал,

как в бельэтаже взорвался смертник,

в результате чего восемь зрителей

получили ранения различной степени тяжести,

а двое погибли.

Между тем в одном углу сцены

хорошо одетые люди сооружали компактный концлагерь,

тогда как в другом насупленный смершевец

допрашивал предполагаемого дезертира.

Мимо нас промчался по воздуху

потерявший управление бронепоезд,

снося головы тем, кто не успел пригнуться.

В антракте пили шампанское,

обменивались впечатлениями,

смотрели в панорамные окна на сожжённый город.

Выросший прямо в фойе ядерный гриб

ознаменовал начало второго акта.

«Аккурат за семью тощими