Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

рубашках

герои едут на картошку.

Глядят на силосную башню

сквозь запотевшее окошко;

на лес, по плоскости наклонной

ползущий в вязкое болото,

на луг в испарине и коме,

на холостые обороты

светила в дымке студенистой

(оно заходит на посадку),

на безголового горниста

и на бесхвостую русалку.

Возможно, это детский лагерь.

Возможно, буферная зона.

Повсюду вымпелы и флаги,

колхозники и робинзоны

в смешных смирительных рубашках

(родная, стало быть, кровинка),

читающие по бумажке

чужие реплики свои как…

Автобус прыгает на кочках,

играет в сумеречный ящик.

И камер пурпурные точки

сканируют героев спящих.

N

Эн жил на улице Случайной.

Друзья его не замечали —

у Эна не было друзей.

Зато была жена-татарка,

похожая на санитарку

и краеведческий музей;

на сад, усталостью разбитый,

на шкаф пустующий закрытый —

напрасно дёргает скелет

за ручку с этой стороны, и

роняет слёзы накладные,

и демонстрирует билет

на койко-место. Из окна же

видны унылые пейзажи:

то пустыри, то гаражи.

Теперь, когда не стало Эна,

все удивляются, наверно,

в каких условиях он жил.

А что их, собственно, задело?

Есть миллионы версий демо,

и в каждой Эн или не Эн,

но тоже маленький и жалкий

с эстонкой ли, азербайджанкой,

а то и вовсе с Мэри Энн

всё тот же день проводит за два

но превращается назавтра

в скелет, сидящий на полу.

Он хочет в шкаф, который заперт,

прильнуть, роняя слёзы за борт,

к жене, похожей на пилу.

«Человек выходит из контекста…»

Человек выходит из контекста,

на душе легко, а в сердце пусто;

в чемодане – старая невеста,

почему-то пахнущая дустом.

За спиною рукописи, кляксы.

Впереди же чистый снежный ватман.

И тоска бежит за ним, как такса,

хвостик поджимая виновато.

Человек идёт и забывает

эпизоды, реплики и сноски.

Человека много не бывает,

всё равно – из плоти он, из воска,

виртуален, подлинен, сновиден…

Человеку нужен верный ракурс.

Рушит ветер домики из литер,

завывает в брошенных бараках.

Человек не то чтобы подавлен,

просто с места ходит он на место.

И в его потёртом чемодане

громыхает старая невеста.

«Разберёшь и снова соберёшь…»

Разберёшь и снова соберёшь

человека, музыку и дождь,

впопыхах детали перепутав.

То-то дождь похож на баламута,

вместо шляпы – деревянный ковш.

Человек протёк в шести местах,

что-то наподобие куста

на плечах опущенных ветвится.

Музыка выходит из больницы,

некрасиво вывернув сустав.

Ты и сам немного странноват:

за грудиной лампочка сто ватт,

апокалиптические уши;

нотный стан, а в капельницах рук

молодой взъерошенный канюк

замерзает под осенним душем.

«Ничего, бывает и не то», —

говоришь ты, пряча под пальто

музыки испуганный комочек.

И унылый город цвета ночи

нависает над тобой зонтом.

Босх

В деревне Босх живёт в глухом углу, он

на самом деле – демон-домовой,

взъерошенный, зловредный и угрюмый,

и, кажется, не дружит с головой

профессора с фамилией нерусской —

не Джоуль, но похоже вроде как.

Хозяйка дома не влезает в блузку,

хозяин носит даму на руках;

всё думает – куда её пристроить,

сажает на кипящий самовар,

пока башка профессорская стонет,

выкатываясь с варварским «вар-вар»

из-под стола на жёлтый лист газетный,

что раздражает Босха, и тогда

он прислоняет голову к розетке

и смотрит как искрится борода

профессорская; и спешит к мольберту,

и высунув раздвоенный язык,

рисует духов, брошенных в конвертор,

и сад эдемский в яблоках глазных.

«В чёрной кошке все комнаты серы…»

В чёрной кошке все комнаты серы,

даже если затоплены светом.

На веранде сидят флибустьеры,

их легко опознать по скелетам.

Заливают про остров сокровищ,

горлодёры и головорезы.

А в прихожей привратник Петрович

пьёт кагор на кушетке облезлой.

В детской возятся мальчик и мальчик,

командиры игрушечных армий;

краснокожие (сиу, команчи?)

волокут бледнолицего парня

по паркету в гостиную, где на

венском стуле с отбитою спинкой

извлекает гомункула демон

из наполненной спиртом бутылки.

В ванной комнате столько зеркал, что

раз вступив в хоровод отражений,

превращается в призрака автор

в васильковых глазах ворожеи,

занимающей маленький флигель.

В кабинете же протагонисты

молча жгут документы и книги —

так еврейскому дедушке снится.

Он родится сегодня на кухне,

захохочет, лягнёт акушерку…

В чёрной кошке для бодрости духа

пей кагор на облезлой кушетке.

Дедушка–2

Я всё сказал, но разве вы поймёте,

листая окна в мягком переплёте,

что за тысячелетие на свете

наступит, если вот он – Пастернак;

не то что жив, а вовсе не родился,

(где не родился, там и пригодился)

сидит и ест среди огней бенгальских

в шести несовместимых временах

остывший суп, а сам всё ближе-дальше.

Его друзья идут по смерти маршем;

теперь у них не то, что было раньше,

теперь они поэты, а не ты,

капризный малый, впавший в ересь детства,

на самом деле – дедушка еврейский,

послом советским или принцем датским

взирающий со страшной высоты

на дивный мир (хотя едва ли новый)

внутри кита, а кит внутри коровы,

водящей за собою караваны

сусанинских поляков озорных

с их саблями и вислыми