Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

«Она произносит слово на финикийском…»

Она произносит слово на финикийском,

и ты переводишь слово на арамейский,

катаешь его по нёбу, мешаешь с виски,

передаёшь старинным друзьям армейским.

И слово ведёт их в битву, венчает шлемы

плюмажами и рогами в потёках крови.

Ты видишь то вспышку справа, то вспышку слева

и, крепко вцепившись в землю, пускаешь корни;

становишься смерть-травою, внимаешь совам

в руинах ночного неба с луной в зените…

Она произносит слово (другое слово),

и ты воскресаешь – теперь уже на пракрите.

Трубишь и трубишь, едва отойдёшь от шока,

танцуешь, слепя махаута третьим глазом,

любимый из элефантов царя Ашоки,

Ганешей в честь благородного предка назван.

«Моисей вывел нас из Египта в районе биржи…»

Моисей

вывел нас из Египта в районе биржи.

Дальше, сказал он, справитесь без меня.

Шимон ушёл в запой, Дорон осел в Париже,

а Иисус Навин стал королём менял.

Я женился на Лие, изменял жене с секретаршами,

но лишь одна Рахиль в сердце моём поёт;

тело её текучее, грива волос оранжевых —

форель разбивает лёд, форель разбивает лёд…

Красные трёт глаза, бывшие прежде карими,

Лия. В зените сна шар золотой горит.

Старший наш сын Давид

филистимским убит сикарием.

Если звоню, молчит старший наш сын Давид.

«Иосиф и его братья…»

Иосиф и его братья,

сёстры его и жёны.

Дети его вне брака

в домах из жжёного

кирпича, ракушечника и дерева.

Иосиф и его демоны;

один – большой, зеленоватый, внутренний,

а второй поменьше, похож на нутрию,

заплывающую в сны Иосифа по весне.

Иосиф и его смех,

плач, шёпот его, палач невидимый.

Иосиф и его ланч с Овидием;

вечер у Клэр,

рандеву с Ягодой.

Иосиф в укусах своих химер

в Аиде врагов народа.

Внутренний демон когтями острыми

рвёт ему плечи, коленкою бьёт под дых.

Где вы, братья мои и сёстры?

– В газовых душевых.

Он проснётся с криком. И, рядом сидя,

фараон его спросит: «Сын

мой возлюбленный, что ты такое видел?»

И Иосиф ответит: «Сны».

«После Нового года у них продолжается старый…»

После Нового года у них продолжается старый.

Снега нет. Ветра нет. День похож на футляр от гитары;

он слегка залоснился и замер в медвежьем углу.

Персонажи скучают. А что им ещё остаётся?

Головами качают. Включают подсветку эмоций.

Диалог состоит из «ага», «огого» и «угу».

Огого – это «сильно». Ага и угу – «как обычно».

Черно-белая фильма: субтитры, цензура, кавычки.

Это Мёбиус с лентой зашёл погостить и отжёг.

Персонажи, вставая, роняют слова и запчасти.

И под треск киноплёнки дрожат на клеёнке две чашки.

И под каждой из них образуется липкий кружок.

Начинается снег. Дышит в спину разбуженный ветер.

По экрану ползёт что-то среднее между медведем

и бастардом гориллы… Дублёр, задушив двойника,

говорит в микрофон о превратностях киноискусства.

После Нового года у них обостряются чувства,

но дождавшись финала, мы видим одни облака.

Отражения–2

Зеркало смотрит в зеркало. В каждом из них стоит

некий субъект, лет 50 на вид,

может, и 90, черты-то стёрты.

Есть вероятность – юноша он ещё.

Зеркало смотрит в зеркало, всё течёт.

Трудно сказать, кто тут живой, кто мёртвый.

В сдвоенных отражениях, в дублях дней

город в своём скольжении всё бледней,

и сквозь него проступает такое нечто —

впору бежать и прятаться, ибо скатившись за,

не сбережёшь сознание и глаза, ежели ты нуждаешься в них, конечно.

Зеркало смотрит в зеркало, сделав скрин —

шот оплетающей всякий предмет тоски,

жажды чего-то большего или даже

меньшего, чем дано тебе, а дано:

зеркало смотрит в зеркало, видит дно

чёрной дыры в отверстой груди пейзажа.

«У меня нет рта, и поэтому я кричу…»

У меня нет рта, и поэтому я кричу.

Те, кто это слышит, лишаются лучших чувств,

их немного; я не о чувствах – о тех, кто слышит,

голосящих «чур меня!», взвинченных чересчур,

говорящих «время придёт и спишет».

У меня нет рта, и поэтому я молчок.

Что ещё за время, нет его, дурачок.

Жизнь твоя изменится, как ни бейся.

Называй мя ангелом или бесом,

я стою за каждым твоим плечом.

У меня нет рта. Поворот винта:

вот она, тотальная пустота

за манящей вывеской «All inclusive».

Просочись сквозь дырчатые врата

и уйдёшь избавленным от иллюзий.

«Ты заставил героев выпить и выпил сам…»

Ты заставил героев выпить и выпил сам

в трёх не самых комфортных D, но какие были.

Натянул на хмельную голову жуткий смайл —

как тебя за такие фокусы не убили

нетоварищи по несчастью, поскольку кто

согласится с тобой общаться, теург-ботаник,

в электронной кровью забрызганный монитор

погрузившийся по макушку, что твой Титаник?

Мы живём в виртуальном городе, млад и стар,

зарабатываем очки, повышаем рейтинг.

Аватара задушит вечером аватар,

а наутро сияют смайлами – чисто дети…

Я меняю женщин, стреляю с обеих рук,

примеряю усмешку киллера, похоть фавна.

Но однажды я доберусь до тебя, теург,

и отправлю знакомым вирусам в виде файла.

«Открывая глаза в реальности номер два…»

Открывая глаза в реальности номер два,

Смит становится Робинсоном, едва

сунет ноги в тапки, спиной