Папа для Капризули - Рин Скай

Маруся от неожиданности даже икает и машет рукой в сторону единственной комнаты в моей съемной однушке.

— Давайте сюда… в зал, на диван. Господи, Тоня, как ты?

— Хорошо, — слабо отвечаю я, потому что на длинные речи меня сейчас не хватает. Да и «хорошо» — понятие растяжимое.

Григорий Андреевич несет меня так бережно, будто я не сотрудница с больничным, а музейная ваза эпохи Мин. Впрочем, ваза из меня сейчас тоже так себе: побитая, с трещиной и крайне мрачным выражением лица.

Едва мы оказываемся в комнате, как на нас налетает Аришка.

— Мамочка! — восклицает она и подбегает ко мне на такой скорости, будто участвует в олимпийском забеге по спасению матерей. — Мамочка, ты что, упала⁈

Я только этого вопроса и боялась. Дети всегда спрашивают прямо, а вот отвечать приходится с изобретательностью дипломата.

— Да, милая, — говорю я, стараясь улыбнуться, — споткнулась на ступеньках.

Григорий Андреевич осторожно опускает меня на диван. Наш диван, между прочим, от таких гостей явно не ожидал ничего хорошего и отчаянно скрипит.

Аришка тут же забирается ко мне и начинает очень серьезно дуть на висок.

— Очень больно, мамочка? Давай тебя йодом помажем!

— Спасибо, доктор Арина, — шепчу я, гладя ее по волосам. — Меня уже полечили. Теперь мне нужно просто полежать, чтобы все зажило.

Аришка моментально переводит взгляд на Григория Андреевича. И расплывается в улыбке, как будто это не мой босс, а добрый волшебник, который однажды уже появлялся в нашей сказке.

— Здрасьте, — говорит она важно. — А я вас помню.

Григорий Андреевич смотрит на нее несколько секунд, а потом у него в глазах появляется мягкое выражение.

— Да уж, — говорит он. — Я тоже тебя помню.

Я-то прекрасно знаю, что именно он помнит. Куча листов важных документов, раскрашенных и завизированных печатями «для красоты». Облитое водой начальственное кресло. Испорченный стол.

Потом взгляд босса внимательно сканирует мою съемную квартиру.

И вот тут мне хочется накрыться не пледом, а сразу ковром.

Потрепанный диван, который помнит еще, кажется, студенческие годы хозяйки. Аришкина кроватка, втиснутая в угол. Старая подставка под телевизор, настолько старая, что сама, наверное, считает себя антиквариатом. Шкаф со стеклянными дверцами, за которыми теснятся книги хозяйки — классика, собрания сочинений и один неизвестно как затесавшийся учебник по бухгалтерскому учету за 1998 год.

На всем этом фоне Григорий Андреевич в своем дорогом костюме выглядит как человек, случайно забредший на съемочную площадку чужой и очень бюджетной жизни.

Я вдруг особенно остро чувствую, какое здесь все серое, тесное, бедное. И как тщательно я стараюсь делать вид, что это не бедность, а компактное функциональное пространство.

Аришка, конечно, никаких трагедий интерьера не замечает. Она счастлива, что я дома, и это в ее мире полностью перекрывает все недостатки квадратных метров.

Маруся стоит у двери, напряженная, как струна. Видно, что ее распирает от вопросов, но при Аришке она молчит.

— У вас только одна комната? — спрашивает Григорий Андреевич.

— Да, — отвечаю я. — Только зал.

Я не успеваю договорить, как Аришка, возмущенная такой вопиющей несправедливостью к нашей недвижимости, тут же вступает в разговор:

— Мамочка, а как же ванная, туалет и кухня? — Она щурится на меня подозрительно. — А еще балкон и кладовка. И у нас там стиральная машинка.

Я бы посмеялась, если бы не болела голова.

Григорий Андреевич приподнимает бровь.

— Солидно, — говорит он совершенно серьезно.

Аришка довольно кивает. Видимо, вопрос с престижностью жилья официально закрыт.

— Слушай, Арина Антоновна, — продолжает он, и я замечаю, что в голосе у него появляется неподдельное веселье. — Я все хотел спросить… Ты откуда в три годика про кофе знаешь?

Аришка смотрит на него с легким снисхождением человека, которому задают очевидные вопросы.

— Так мы с мамой в офис играем!

— Вот как? — усмехается он. — Интересно. И кто из вас начальница обычно?

— Как кто? — искренне удивляется она. — Я, конечно!

Маруся фыркает в кулак. Я прикрываю глаза, потому что тут и смешно, и умилительно.

— Я должен был догадаться, — говорит Григорий Андреевич.

— А мама у меня секретарь, — доверительно сообщает Аришка. — Но иногда я разрешаю ей быть директором. Если она хорошо себя ведет.

— Очень великодушно с твоей стороны, — кивает Григорий Андреевич.

— Да, — соглашается Аришка. — Я добрая.

На этом месте даже лицо моего босса не выдерживает. Он улыбается и это делает его лет на десять моложе.

Аришка, вдохновленная успехом, подползает ближе.

— А хотите, я вам покажу свой чайный набор? Мы там тоже кофе делаем. Понарошку. Но очень вкусно.

— Не сомневаюсь, — говорит он. — Но в следующий раз. Сегодня маме нужен покой.

— Тогда я вас потом приглашу, — великодушно обещает моя дочь. — Только без галстука. И вообще попроще оденьтесь.

Я тихо кашляю, чтобы скрыть смех. Григорий Андреевич машинально касается своего галстука, смотрит на Аришку и вдруг кивает с полной серьезностью:

— Учту.

Потом он встает.

— Что ж, Антонина Александровна, выздоравливайте. Не вставайте. Соблюдайте все рекомендации врача.

Он смотрит на меня внимательно, долго. И во взгляде у него больше нет привычной холодной начальственной отстраненности. Там усталость, тревога и что-то еще. Я понимаю, что не хочу, чтобы он покидал меня. Но ему нужно идти. Его ждут в офисе. Без него никуда.

Потом он переводит взгляд на Марусю.

— Вы няня Арины?

Маруся немедленно вскидывает подбородок.

— Я ее тетя. У нас, знаете ли, денег на няню нет. Поэтому я присматриваю за Аришкой.

— Ясно, — коротко отвечает он.

Но без тени насмешки. Просто принимает к сведению.

— Пойдемте, — говорит он Марусе. — Я передам вам все рекомендации врача.

Они выходят в коридор, а Аришка немедленно ложится рядом со мной, аккуратно, как маленький котенок, и берет меня за руку.

— Мамочка, а этот дядя хороший, — шепчет она.

Я смотрю в потолок и почему-то улыбаюсь.

— Почему ты так решила?

Аришка задумывается на секунду, потом очень уверенно отвечает:

— Потому что он добрый.

Я смеюсь — тихо, чтобы не заболел висок еще сильнее.

Из коридора доносится низкий голос Григория Андреевича и взволнованный шепот Маруси. А у меня под боком лежит моя дочь, теплая, родная, пахнущая детским шампунем и печеньем. И пока моя дочь