Лекарь Фамильяров. Том 12 - Александр Лиманский

— Я просто держал, — пожал плечами он.

— Вы поставили пальцы в точку семь-два с первого раза, вслепую, в открытом поле, которого до этого не видели живьём, — я посмотрел на него. — Я работал с ассистентами, которые второй десяток лет в профессии и на такое не способны.

Веня открыл рот, закрыл и уставился в тетрадь.

— А в-вы разорвали сеть на контуры, — сказал он. — Этого нет нигде. Я проверю по базе, но я почти уверен. Про пережатие ствола при каскаде вообще нет ни строчки, потому что при одноствольной сети пережимать бессмысленно, там некуда разбивать. А у неё три. То есть трёхствольная сеть, это не три проблемы, это три возможности, и никто…

Он остановился.

— Михаил Алексеевич, — сказал Веня. — А можно я это опишу?

— Опишете? — вскинул бровь я.

— Статью, — он вцепился в тетрадь. — Не сейчас, я год буду собирать. Каскад в петле и разрыв сети на автономные контуры как метод. Без фамилий! Без клиники, госпиталя, гильдии, вообще без всего. «Наблюдение у самки семи лет». Никто не поймёт, кто и где, я умею так писать, у меня вся диссертация такая.

Я подумал какое-то время.

Метод, который я применил сегодня, в прошлой жизни никто не открывал, я однажды сделал так же и потом дважды повторил. Здесь его вовсе нет, и если Веня его опишет, он достанется всем, кому однажды привезут трёхствольного зверя с каскадом.

— Описывайте, — разрешил я. — Без фамилий, географии и пород, где можно. И перед публикацией дадите прочитать.

— Дам! Обязательно дам!

Он полез за телефоном, уронил его, поднял, и мы обменялись номерами.

Убирая телефон в карман, Веня замялся.

— Михаил Алексеевич. А если у вас в клинике будет что-нибудь… — он пощёлкал пальцами, подбирая слово. — Топологически интересное. Позовёте?

— За время я вам платить не смогу, — предупредил я.

— Я не за деньги! — он замотал головой. — Я за посмотреть.

На том мы и договорились.

Такси я поймал у бокового выезда, в половине второго ночи.

Ехал и складывал итоги. Подпись мне пообещали и не поставили. Экзаменатор у меня теперь такой, о каком я не мечтал, и это тоже пока обещание. Конверт во внутреннем кармане был единственной вещью, которую я держал в руках.

А самым ценным из всего, что случилось за этот день, оказался тощий парень, который сейчас сидел в подготовительной над тетрадкой и вслух ругал литературу шестьдесят девятого года.

Клиника, по моим расчётам, спала.

* * *

В окнах горел свет.

Полный, во всём холле и в смотровой, вместо дежурного, и в два часа ночи это означало одно, что-то случилось.

Я вошёл.

Ксюша стояла у стойки в застёгнутой куртке, Денисов был в пальто, с ключами в руке. На стойке лежал исписанный от руки лист с заголовком «Где искать».

Дальше шли адреса, двор, гаражи за автобусным парком, автомойка, где Саня работал позапрошлой зимой, и ещё несколько строк с вопросительными знаками.

— Михаил Алексеевич! — Ксюша шагнула ко мне. — Вы вовремя! Мы как раз выходим!

— Стоп, — сказал я. — Что произошло?

— Саня пропал! — выпалила она. — Отпросился в половине двенадцатого по личному, на два часа, и всё. Телефон недоступен с двух, я звонила девять раз. Он мне смайлики каждый час шлёт, а тут двенадцать часов ничего, и…

— Я взял такси, — сказал Денисов. — Мы начинаем с гаражей, дальше двор.

Я открыл рот, чтобы распределить, кто куда едет, потому что эти двенадцать часов мне очень не понравились.

И тут открылась дверь.

Саня вошёл спиной вперёд, потому что тянул за собой цепь.

Куртка на нём была в грязи по локоть, на скуле темнело, джинсы мокрые до колена. Он вымотался так, что стоял с перекосом, и от него шёл запах промзоны, который я узнаю в любом состоянии.

За ним, хромая, вошёл пёс.

Шестьдесят килограммов, лохматый, беспородный, с рваным ухом. Он остановился в трёх шагах от порога и опустил голову. Правая задняя стояла на кончиках пальцев. На плече и морде были свежие раны, по всей шкуре старые белые шрамы.

— Мих, — сказал Саня. — Тут такое. Я тебе сейчас всё расскажу.

— Двенадцать часов! — Ксюша пошла на него от стойки. — Двенадцать! Я звонила девять раз! Я адреса выписывала! Мы с Кириллом такси вызвали, ты понимаешь вообще, что…

Она дошла до середины холла и остановилась.

Потому что пёс на её крик поднял голову, посмотрел на неё, присел на передних, прижал уши и перенёс вес ещё дальше от больной ноги.

Ксюша замолчала на середине слова.

Дальше я наблюдал, как в человеке за мгновение одно вытесняет другое.

Она села перед псом на корточки, боком, не глядя ему в глаза, и заговорила своим голосом с придыханиями.

— Ну ты чего. Ну ты чего, хороший, — сказала она. — Никто тут не кричит, тут вообще никто никогда не кричит. Ты посмотри, какой ты большой. Ты сейчас пойдёшь, тебе полотенце тёплое дадим и покушать.

Она подняла на Саню, в глазах ещё стояло всё, что она собиралась ему сказать.

— Потом, — сказала она. — Иди мой руки.

Смотровую развернули.

Осмотр шёл в четыре руки, а Саня стоял у головы и держал.

— Докладывай, — сказал я.

Саня доложил.

— Правая задняя не опирается, хромает не первый день, он на неё только пальцами вставал. Дыхание считал два раза, было сорок, сейчас сорок пять. Нос сухой и горячий, глаза мутные, в углах плёнка. Второй день не ест, это со слов хозяев, сам я не проверял. Раны на плече и морде свежие, часа три им.

Денисов посмотрел на меня.

Год назад этот человек путал бинт с марлей.

— Дальше, — сказал я.

— И вот тут, — Саня положил ладонь на загривок, не касаясь шерсти, в сантиметре над ней. — Вот тут дрожь идёт. Мелкая такая, рябью, и не по мышце, а как бы под ней. Я на осмотрах видел, у нас пациенты так дрожат, когда с Ядром беда. Это же Ядро, да?

— Ядро, — кивнул я.

Эфирограф я гонял двадцать минут, и картина вышла паршивая. Старая трещина в оболочке Ядра, зажившая неправильно, с наплывом по краю. Такие получают от единственного сильного удара и носят годами, потому что зверь после этого живёт и даже работает, только каждая нагрузка идёт через трещину.

— Что там? — спросил Саня.

— Трещина оболочки, застарелая. Плюс воспаление в суставе задней, температура и истощение, — я выпрямился. — Курс месяца на полтора. Оболочку затянем, сустав вылечим до состояния,