Раздвигая границы - Дмитрий Dmitro Серебряков

Я сидел и чувствовал, как мой мозг натурально плавился. Кому вообще в здравом уме сдались эти поклоны? Какая к демонам разница, как ты держишь чашку? Если на тебя из подворотни прыгнет одержимый, ему будет абсолютно плевать, с какой интонацией ты с ним поздороваешься, прежде чем он откусит тебе лицо. В моем мире этикет был один: бей первым, не поворачивайся спиной и не свети деньгами. А здесь эти напыщенные детки сидели и с умным видом конспектировали, как правильно пользоваться десертной вилкой.

В классе было тепло. Солнце припекало через огромные окна, голос деда убаюкивал, а мышцы, которые весь последний месяц Линберг рвал на куски своими тренировками, предательски расслабились. Я подпер щеку кулаком. Накрахмаленный воротник рубашки перестал так сильно резать шею. Мои веки налились свинцом и начали медленно и неотвратимо сползать вниз. Я уже почти провалился в темную спасительную пустоту, где не было ни мануфактур, ни баронов, ни бордовых пиджаков…

ХРЯСЬ!

Острый каблук Ингрид с безжалостной силой впечатался прямо в носок моего ботинка под партой.

Боль вспыхнула такая, что я чудом не взвыл на весь класс. Я резко дернулся, ударившись коленом о столешницу, и бешено зыркнул на подругу. Моя рука рефлекторно сжалась в кулак. Ингрид сидела с идеально прямой спиной, сложив руки на парте, и преданно, не моргая, смотрела на бубнящего профессора. Но уголки её губ едва заметно подрагивали. Вот же гадюка! Выживешь в мясорубке с нечистью, и все ради того, чтобы сдохнуть от удара девичьим каблуком на уроке этикета. Ей-то легко, она в этих реверансах с рождения варится, для неё это естественная среда. А для меня это просто белый шум.

Я потер ушибленное колено и до конца урока сидел ровно, злобно сверля взглядом затылок сидящего впереди Волконского и мечтая стянуть с шеи проклятый галстук.

Третий урок принес неожиданное облегчение. Это была математика. В класс вошел высокий сухой господин в строгих очках на носу — Виктор Степанович. Он не стал тратить время на расшаркивания, а сразу отвернулся к доске и начал быстро, с громким стуком мела, выписывать длинные ряды формул, дробей и задач на расчет площадей и объемов. Судя по всему, это был стандартный уровень для последнего класса школы.

Класс мгновенно приуныл. Девчонки тихо застонали, с тоской глядя на доску. Аристократы вообще скисли. Мещерский пялился в свою тетрадь так, будто там было написано заклинание вызова демона, и нервно грыз конец дорогущей перьевой ручки. Церковные бунтари откровенно зевали, даже не пытаясь делать вид, что понимают, о чем речь. Стелла лениво накручивала на палец свой вишневый локон, глядя в окно.

А я посмотрел на доску и просто начал считать.

Для этих детей знати цифры были чем-то скучным и ненужным. Им казалось, что за них всё всегда посчитают управляющие и слуги. А для меня математика была вопросом жизни и смерти. Спасибо старому Нумару. На грязных улицах трущоб без чисел ты труп. Тебя обдурят на рынке, обвесят барыги, ты неправильно рассчитаешь запас хлеба на зиму и просто сдохнешь от голода. Я с малых лет умел в уме высчитывать проценты скупщикам, делить награбленное на доли и прикидывать площадь склада, чтобы понять, сколько контрабанды туда влезет и сколько из нее можно будет потом незаметно украсть.

Поэтому школьные задачки показались мне сущей детской забавой. Я взял ручку — непривычно тяжелую, не то что огрызки угля, которыми я писал раньше — и начал быстро заполнять страницу ответами. Дроби складывались в целые числа, уравнения решались сами собой. Числам плевать на твою родословную. Им плевать, кто твой отец, коммодор, казначей или слепой вор. Они подчинялись только логике.

Виктор Степанович, расхаживая между рядами, на секунду остановился у нашей парты. Он подозрительно скосил глаза на мою тетрадь, видимо ожидая увидеть там кляксы и кривые каракули. Но пробежавшись взглядом по ровным столбцам правильных вычислений, удивленно вскинул брови. Он ничего не сказал, только хмыкнул себе под нос и пошел дальше.

Я же впервые за весь этот дурацкий день почувствовал себя уверенно. Пусть они смеются над тем, как я дергаю воротник. Пусть считают выскочкой. Зато у меня есть мозги, заточенные под реальный мир, а не под баронские чаепития. И скоро, очень скоро, на четвертом уроке им придется столкнуться со мной на поле, где их статус не будет стоить и ломаного гроша. Ибо следующий урок — атлетика.

Когда мы спустились на первый этаж и вошли в просторную мужскую раздевалку, я первым делом с нескрываемым наслаждением сорвал с шеи галстук и скинул проклятый бордовый пиджак. Казалось, я сбросил с плеч мешок с камнями. Дышать сразу стало легко. Школьная спортивная форма оказалась куда более разумной: простые, не стесняющие движений темные штаны и легкая серая рубашка из дышащей ткани. Влезть в них после жесткого мундира было всё равно, что вернуться домой.

Мы вышли через задние двери школы на залитый солнцем огромный стадион. Идеально ровные беговые дорожки, посыпанные мелкой красной крошкой, турники, брусья, полосы препятствий — всё выглядело новеньким и дорогим.

У кромки поля нас уже ждал преподаватель. Высокий поджарый мужик с короткой стрижкой и военной выправкой. Звали его Громов. Судя по сломанному носу и цепкому жесткому взгляду, которым он окинул наш класс, мужик явно успел послужить в войсках.

— Итак, господа студиозусы! — зычно гаркнул он, заставив стайку девчонок испуганно вздрогнуть. — Каникулы кончились. Хватит протирать штаны за партами. Сегодня у нас вводное занятие, проверим, не обросли ли вы жиром за лето. Задача простая: разминочный бег — пять кругов по стадиону, затем переходим на снаряды. Налево! Шагом марш! Переходим на бег!

Класс нестройной ленивой толпой поплелся по кругу. Первые пару минут всё шло нормально. Детки знати и чиновников бежали, переговариваясь на ходу, кто-то даже пытался шутить.

А я… я вдруг понял, что впервые за весь этот дурацкий день чувствовал себя как рыба в воде.

Мои мышцы, которые привыкли в свое время к изматывающим тренировкам, сейчас просто пели от радости. Особенно после того, как старый Аскольд гонял нас с Ингрид по вспаханному полю с утяжелителями на ногах, школьный бег по ровной пружинящей крошке казался мне легкой прогулкой. Никакой грязи, никаких веток, бьющих по лицу, никакого страха, только чистая радость движения. Воздух легко и ритмично наполнял легкие, сердце работало как часы, перекачивая кровь ровными толчками. Я чувствовал каждую мышцу в своем теле, и это тело было идеальным инструментом.