Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский

так как в его таблице опасности, этому человеческому типу… Просто не нашлось своего места. Личность это была, безусловно, уникальная. Во-первых, он носил деревянные башмаки из какой-то светлой породы дерева. Хотя с его, отнюдь не мощными икрами, подобная обувь выглядела несколько гротескно. Длинные нитяные и свободные носки при этом добавляли ногам Фридриха Моисеевича определённого шарма, а над носками в районе колен, начинались кожаные шорты из тех, к которым пришиваются такие же кожаные, широкие лямки-подтяжки. Шорты с подтяжками были надеты на голое тело. Этот залихватский, как выражались пытмарки, лук, довершала небольшая, почти кокетливая шляпка с пером какой-то птицы. А в руках он сжимал очень, очень неприятный на вид, гибкий и увесистый стек для верховой езды.

В общем, не найдя для подобного типа сапиенсов классификации, шиноби пришлось найти своё название:

«Какой-то этно-увлечённый псих, помешанный на чём-то германском. Угрозы видимой… пока не представляет, но кто там знает, что в башке его сложиться может в каждую минуту».

Только потом молодой человек стал оглядывать помещение. Перед ним была большая комната, нечто среднее между прихожей, кухней и столовой. В комнате были две двери. Одна дверь, скорее всего, в уборную, другая… другая в спальню. Тут же была печь, а возле неё и упоминаемая Левитаном швабра. Крепкий, надёжный инструмент. Вполне пригодный для избиения кого-либо. А на печи в большой кастрюле варилось что-то мясное, судя по ароматам — вкусное. Возле печи на полу стояло блюдце. Кажется, хозяин имел кошку, хотя запаха этого животного в доме не чувствовалось. Тут же был стол, добротный, с добротными стульями. Но больше всего в этой комнате юношу удивил висевший на стене… портрет. На нём был изображён человек с выбритыми висками, в пенсне, с маленькими усиками и в великолепном чёрном мундире. И было в лице изброжённого человека что-то настолько знакомое и демоническое, что юноша даже немного растерялся:

«Так это же…».

— Это не Гитлер, — предвосхитил его догадку Левитан.

— Нет? — Продолжал удивляться шиноби, хотя некоторое сходство двух лиц он для себя отмечает.

— Нет, — беззаботно махнул рукой доносчик, — Гитлер не носил пенсне. — Изображения Гитлера на стену вешать нельзя, это преступление, за такое можно и на костёр угодить, это совсем другой человек, это Гиммлер. Генрих, кажется, — он глядит на хозяина дома, — да, Фриц?

— Да, — коротко отвечает тот. И продолжает, указывая на стулья возле стола: — Господин посланник, прошу садиться.

Юноша снимает свою шляпу, но не снимает очки, кланяется хозяину, проходит к столу и садится на один из стульев. Доносчика никто не приглашал, но он тоже садится рядом с юношей.

— У меня варится змея, — начал Фриц Моисеевич, указывая на кастрюлю, — уже почти готова, осталось только закинуть укроп и посолить, змея свежайшая. Ещё два часа назад жрала кальмаров в болоте. Мне её охотник только что принёс. Господин посланник, не желаете ли?

В общем-то Свиньин мог бы уже и поесть, завтрак у него был довольно лёгкий, из-за нелёгких цен в купеческой столовой, что находилась в поместье. Но принимать пищу без явной необходимости, в незнакомом месте, которое он считал небезопасным, было против правил шиноби, и молодой человек ответил на предложение, прикладывая руку к груди и как бы извиняясь:

— Я завтракал совсем, совсем недавно, и только что цикория испил, в одном из местных заведений тихих, от жадности две чашки выпил кряду. Ну, а теперь, прошу меня простить, мне даже слушать о еде не просто.

— Понимаю, — коротко согласился хозяин дома и в знак понимания кивнул своим пером на шляпе.

— А я бы так съел бы немного змеи, — заметил доносчик как бы между прочим. И добавил: — Пару кусочков…

На это его заявление последовал ответ, который шиноби посчитал… Не совсем адекватным. Господин Моргенштерн яростно выпучил на Левитана глаза, угрожающе сжал свой стек и заорал:

— Швайген! (молчать).

Гости сразу притихли. Оба. А хозяин, буравя взглядом доносчика, продолжал всё в том же тоне и всё с тем же выражением на лице:

— Ауфштейн, швайн! (встать, свинья).

Левитан беспрекословно встал и замер, вытянувшись. И тогда Моргенштерн рявкнул снова:

— Зитцен! (сидеть).

Левитан тут же сел.

— Ауфштейн! — Продолжает радушный хозяин.

Доносчик снова выполняет приказ.

— Зитцен! Ауфштейн! Зитцен! — Три раза повторяется это действо. И только после того, как доносчик садится в третий раз на свой стул, господин Моргенштерн говорит уже тоном более мягким: — Лютик, без разрешения рта не раскрывать! Хаст ду ферштадн? (ты меня понял?)

— Так точно! — зачем-то по-военному отвечал доносчик. Удовлетворившись этим обещанием, хозяин дома продолжает уже обращаясь к Свиньину:

— Господин посланник, вы уж не считайте меня каким-то грубияном, или хамом, или садистом, просто у нас тут, скажем так… Свои традиции… Понимаете? Дело в том, что эта инфузория на меня семь доносов в инквизицию уже накатала…

— Ну, Фриц… Ну, что ты начинаешь… — начал было Левитан, но Фриц звонко щёлкнул стеком по столу:

— Швайген! — и после продолжил как ни в чём не бывало, обращаясь уже к юноше: — Как не прискорбно это сознавать, но отвратительная и пошлая поговорка: "от шаббата до шаббата брат натягивает брата", как никогда актуальна в наше время. Понимаете? У современного общества нет стержня, нет точки единения… Каждый сам за себя, каждый благородный человек копошится в окрестных болотах как может, как умеет, а всякий раввин пытается создать своё собственное учение, завести собственных учеников, соорудив в каждой отдельной взятой синагоге, по сути, собственную секту… — Фридрих Моисеевич с сожалением замолкает на секунду, и потом продолжает: — Всё рухнуло, понимаете? Всё рухнуло как раз в тот момент, когда сионизм оказался обществу не нужен. Да, молодой человек, сионизм давно мёртв… И вот это вот брюхоногое, вот это вот, — он для убедительности указывает стеком на Левитана, — самое яркое тому подтверждение. Вот и скажите, господа хорошие… Нужна ли современному обществу благородных людей какая-либо объединительная сила?

«Яркое подтверждение краха сионизма» вслух что-либо произносить не осмелилось, так как ему было запрещено, и оно только покосилось на Свиньина: ну, что вы на сей счёт думаете?

Но и юноша не нашёлся, что сразу ответить, так как был достаточно далёк от объединительных аспектов общей теории сионизма. И пока он обдумывал ответ…

— Ладно, — говорит Фриц Моисеевич и устало машет стеком, — не мучайтесь, господин посланник. — После идёт к кухонному комоду, и поясняет: — Мне нужно выпить, так как очень расстраиваюсь, когда думаю о современном обществе, — он оборачивается на Свиньина, рассматривает несколько секунд и продолжает: — водки вам, по молодости лет, предлагать не буду, пива не держу — ибо баловство,