Россия и Европа 1462-1921. Книга II. Загадка николаевской России 1825-1855 - Александр Львович Янов

Во-вторых, не сомневались классики, что для полноценного функционирования России ей почему-то непременно требуется некое «дополнение». Шла ли речь о Польше, которая «должна была погибнуть», и о «православном Папе в Риме», как думал Тютчев, или о Балканах и Восточной Европе, как полагал Погодин, или о Всеславянском союзе — с Россией в качестве «гегемона», — как уверен был Данилевский, но без «дополнения» ей никак нельзя. Циник усмотрел бы в этом что-то вроде комплекса неполноценности, но вот православный фундаменталист Егор Холмогоров убежден, что, напротив, Россия имела законное право на любое «дополнение», поскольку «была лидером Европы, её центром, решающим фактором в мировой политике».

Погодин так в свое время суммировал это превосходство России над Европой: «В противоположность русской силе, целости, единодушию у них распря, дробность, слабость, коими еще более, как тенью свет, возвышаются наши средства». Отсюда следует, по мнению того же Холмогорова, что, если Россия по-прежнему хочет оставаться «решающим фактором в мировой политике», противостоящим европейской «дробности», требуется обязательно восстановить её былую «силу, целость, единодушие». Заметьте, что «свобода» точно так же исчезла из этого перечня, как исчезла она у раннего Погодина. Для полного сходства, впрочем, не хватает в перечне Холмогорова лишь «беспредельной доверенности и преданности царю».

В-третьих, согласны были классики старого консенсуса в том, что, поскольку Россия — единственная из великих держав представляет в мире вселенское христианство (в отличие от «отступнических» католицизма и протестантства), превосходством своим обязана она не одной лишь силе и преданности царю, но и истинности своей веры. Поэтому, считали они, Россия не может не быть православной империей. Тем более, что, говоря словами Тютчева, «свобода совести есть бред».

Справедливости ради скажем, что, хотя доктор исторических наук Н. А. Нарочницкая полностью разделяет это фундаментальное убеждение классиков и, более того, видит в нём непременное условие возрождения России, в некоторых частностях она, подобно Холмогорову, все же с ними расходится. Например, в том, что «в истинном, освященном христианством национализме, — говорит она, — суть православного поиска в преодолении собственных грехов». Странное, впрочем, согласитесь, замечание. Почему, спрашивается, преодоление грехов — исключительная прерогатива именно «православного поиска»? И какое отношение имеет к этому национализм? И как вообще может национализм быть «освящен» вселенским по определению христианством? Совершенная ведь бессмыслица.

Тем более, что крупнейший специалист в этих сюжетах князь Е. Н. Трубецкой ни на минуту не сомневался, что после разящего анализа Владимира Сергеевича Соловьева никакой «истинный, освященный христианством национализм» в принципе невозможен — по крайней мере, для сколько-нибудь образованного христианина. И что именно поэтому его современники (Трубецкой писал это в 1912 году) больше не могут, в отличие от классиков, «отождествлять православное со вселенским... это значило бы вычеркнуть из своего образования Соловьева». Ясное дело, Нарочницкая вычеркнула. Ведь пишет она много десятилетий спустя после Трубецкого. Причем грозных, катастрофических десятилетий, которые произвели, по словам современного политолога В. В. Лапкина, «непоправимые разрушения в культуре, духовности, ментальности, системе ценностей россиян»? Как после этого ожидать от советской барышни теологической образованности?

По-настоящему важно здесь, однако, другое. А именно, что смесь религиозного сектантства с «геополитической экспансией», вдохновлявшая классиков консервативного национализма в николаевские времена, не только пережила и 1917-й и 1991-й, но, если верить Нарочницкой, именно сейчас, в XXI веке, обещает принести, наконец, «положительные плоды». «Можно судить по тому, — говорит она, — что мои идеи, которые для сочувствующей, но встроенной в систему публики, казались эпатажем, теперь идут нарасхват везде и во всех ведомствах, вплоть до самых высоких». Причем, расхватывают их все: «бизнесмены, профессора и высокопоставленные сотрудники».

«Такое оздоровление общественного и национального сознания», — как называет Нарочницкая новую популярность московитского фундаментализма среди высокопоставленных сотрудников, — «неизбежно родит положительные плоды». В чем именно будут эти «плоды» заключаться, автор нам не сообщает. Но судя по декларациям её более откровенных единомышленников, речь все о том же «собирании Империи» (с большой, конечно, буквы). Недаром же, заключает она, «наши воинственные западники в панике» от успеха её идей?

И если обратимся мы теперь к последнему, четвертому пункту, в котором согласны были классики последнего николаевского консенсуса, то и там ведь найдем то же самое. И в хорошо знакомой нам упаковке: воссоединение славянства под присмотром (и гегемонией) России. Впрочем, в отличие от своих сегодняшних эпигонов, классики, как правило, не позволяли себе отзываться о «поглощенных» империей народах уничижительно. Говорили они о «братстве», а не о «патронируемых территориях», как тот же, допустим, В. В. Ильин. «Славяне были затерты историей, — объяснял Погодин, — но наступает, видно, время, когда, по слову Писания, последние должны сделаться первыми». Политическое разъединение славянства, то прискорбное обстоятельство, что, как писал Тютчев,

Иноверец, иноземец

Нас раздвинул, разломил,

Тех обезъязычил немец,

Этих турок осрамил.

рассматривалось как историческое несчастье, а интеграция славянского мира в русской империи как «святое дело» (как «законная добыча», конечно, тоже, но об этом противоречии мы уже говорили).

Так или иначе, и в четвертом пункте — а это уже перестает, согласитесь, казаться простым совпадением — сегодняшние «новые учителя» опять почти буквально повторяют своих предшественников. Несмотря даже на то, что ни одно из сегодняшних славянских государств не «обезъязычил немец» и не «осрамил» турок. Вот пример. Еще одному доктору философских наук А. С. Ципко не дает, оказывается, спать дезинтеграция «славянского ядра России». Удивительно ли, что еще в 2002 году призвал он к созданию в России «партии имперской реставрации»? Уже из-за одного такого призыва нетрудно было предсказать его реакцию два года спустя, когда украинская молодежь попытается оспорить результаты подтасованных властью выборов на Украине, отвергая диктат «партии имперской реставрации».

Со страстью, достойной классиков консервативного национализма, должен будет Ципко — вместе с депутатами российской думы — утверждать, что выборы были не подтасованными, а честными и справедливыми (несмотря даже на то, что Верховный суд Украины объявил их результаты фальсифицированными).

И вместе с вождями своей «партии» должен будет он заклеймить грандиозные демонстрации в Киеве как «шабаш ведьм» (хотя даже самый известный тамошний олигарх и зять президента Виктор Пинчук, которого едва ли можно заподозрить в симпатиях к антирусскому «шабашу», признал, побывав на этих демонстрациях, что «здесь всё так полно тепла и красоты, будь я студентом, я и сам был бы сейчас на площади вместе с этими людьми».

И, наконец, не мог бы Ципко не повторить