Россия и Европа 1462-1921. Книга II. Загадка николаевской России 1825-1855 - Александр Львович Янов

Путин. — С географической точки зрения Россия, конечно, евроазиатская страна. Но несмотря на разный уровень благосостояния в её восточной части или, скажем, в Москве, уверяю вас, это люди одной культуры. В этом смысле Россия без всяких сомнений европейская страна потому, что это страна европейской культуры. Сомнений быть не может никаких. Это вечный вопрос во внутриполитической жизни страны. Я бы, если сказать поточнее, определил это таким образом. Конечно, Россия страна очень своеобразная, со своей собственной историей, со своими особенностями. Но почти каждая страна имеет такие особенности. Россия в этом смысле ничем не отличается от любой другой европейской страны. Но это страна европейской культуры, а значит это страна европейская».

Даже красноречивая Екатерина не выразила свою приверженность Европе яснее. Более того, если она еще ссылалась, как мы помним, в подтверждение европейского родства России на географию, то Путин совершенно свободен от примитивного геополитического объяснения истории, ставшего через столетие после Екатерины одним из трех фундаментальных аргументов в «патриотическом» арсенале. С такой же легкостью отверг русский президент и второй «патриотический» аргумент — об особенностях российской истории, «альтернативном Западу историческом опыте», по выражению Н. А. Нарочницкой, якобы делающим Европу непримиримым врагом России. Точная фраза Путина, что «почти каждая европейская страна имеет такие особенности», звучит беспощадным приговором и аргументу Нарочницкой.

Это правда, что Путин не упомянул последний из «патриотических» аргументов, религиозный, особенно близкий сердцу Тютчевой и современных православных фундаменталистов. Но, как совершенно очевидно из всего контекста интервью, не упомянул он его лишь потому, что не считает религиозные различия основанием для «особого пути России».

Короче говоря, камня на камне не оставил Путин от всей идеологической инфраструктуры «патриотов». В сочетании с его политической позицией после 11 сентября сомнения были бы, казалось, неуместны: президент сделал для России тот же выбор, что Екатерина и Александр I. И страна, заплатившая столь страшную цену за отказ от их европейского выбора, на этот раз последует за ним, а не за Прохановым или Нарочницкой.

И тем не менее, по свидетельству Роя Медведева, элита страны, на глазах становящаяся, как при Александре I, почти поголовно «патриотической», по-прежнему колеблется. И сильно. «Путина определяли и как „западника, равнодушного к идее особого русского пути (А. Ципко), и как „антизападника, который ускорит новый исторический поворот России" (А. Нагорный)...» «Так кто же такой Путин, — восклицал П. Акопов в Известиях, — западник или славянофил, сторонник втискивания России в „мировую цивилизацию" или приверженец „русского пути?" Ответа на этот вопрос нет даже у самого Путина».

Боюсь, что Медведев, исполняющий сегодня роль официального историографа режима, прав. Прозападные жесты Путина действительно не означают, что и страна сделала европейский выбор. Достаточно вспомнить аналогичную драму Александра I, чтобы понять почему. Император ведь тоже ни минуты не сомневался, что Россия страна европейская. Но чего стоила его августейшая риторика по сравнению со стеной, отделявшей её тогда от Европы? Стеной, воздвигнутой рабовладением, самовластьем и «высшими классами, проникнутыми, — по выражению А. Ф. Тютчевой, — глубоким растлением»? Нет, не хотело большинство тогдашней элиты в Европу, если платить за это пришлось бы отказом от своей рабовладельческой привилегии. И тем более от самодержавия, которое ему эту привилегию гарантировало.

А как еще, спрашивается, можно было оправдать свое право на рабовладение, если не ссылкой на «особый путь России»? Вот почему и кончилось дело вовсе не интеграцией в Европу, а напротив, антипетровским переворотом Николая и жестокой расправой над декабристами, которые попытались эту стену разрушить.

Сегодняшний эквивалент былого рабовладения и, стало быть, стены, отделяющей страну от Европы, — это, как мы видели, фантомный наполеоновский комплекс и неумирающая мечта об Империи, к которой значительная часть российской элиты привязана, похоже, ничуть не меньше, чем к самодержавию во времена Александра. Естественно, что «особый путь» опять фигурирует на сцене как их идеологическое оправдание. И интеграция в Европу опять иронически изображается как «втискивание России в „мировую цивилизацию"». Разумеется, в кавычках. Точнее других, пожалуй, сформулировал эту неоимперскую идею А. Г. Дугин. Почти буквально повторяя Тютчева и Погодина (хотя почему-то без ссылки), он тоже считает, что:

«Россия в рамках РФ является не только территориально недостаточным геополитическим образованием, но и принципиально ложным решением вопроса».

Правильное же его решение должно исходить, по мнению Дугина, «из сугубо имперского понимания исторической миссии России, которая либо должна стать самостоятельным автаркийным континентом, либо отклониться от своего исторического предназначения».

Конечно, эта имперская фракция российской элиты всей душой за экономическую модернизацию страны. Но лишь потому, что такая модернизация — необходимое условие возрождения сверхдержавного статуса России, того, что Дугин называет «собиранием Империи». И так же, как при Александре, встанет оно стеной против мечты Чаадаева.

Так способен ли президент Путин сломать эту стену, добившись того, чего не добился Александр? Понимает ли он свою проблему так же, как понимал её император? Есть ли, наконец, у него шансы предотвратить реваншистский переворот, подобный николаевскому? Если это имел в виду Медведев, то он, повторяю, прав, ответа на этот вопрос нет и у самого Путина.

Именно по этой причине преждевременным, боюсь, представляется оптимистический прогноз Нью-Йорк Таймс. Вот что предсказывала она по свежим следам событий: «Не будет преувеличением сказать, что события н сентября, быть может, дадут России то, чего не сумели ей дать царь Петр Великий, императрица Екатерина и президент Ельцин — прочное место в структурах Запада впервые за тысячелетие.» Преждевременным выглядит этот прогноз просто потому, что покуда не излечится Россия от своего имперского, сверхдержавного комплекса, мир с Европой так и останется перемирием, как обещала своей безутешной фрейлине молодая императрица, жена царя-освободителя. Этим, надо полагать, и объясняется удивительное совпадение сегодняшних «патриотических» изданий с истерическими монологами Анны Федоровны.

«Человек неумный и опьяненный лестью»

Возвращаясь, однако, к нашему сюжету, скажу, что, если бы А. Ф. Тютчева хоть сколько-нибудь понимала ситуацию, в которой оказалась после николаевской авантюры Россия, она несомненно пришла бы в ужас. На её счастье, понимала она в этих делах примерно столько же, сколько сегодня, скажем, понимает Н. А. Нарочницкая.

Между тем империя трещала по швам. Её народы, включая славянские, в преданность которых общему делу так глубоко верила Тютчева, готовы были подняться против России. Как сказал на военном совете з января П. Д. Киселев, «на Волыни и в Подолии недовольные обнаруживают большую деятельность». Но речь шла не только об украинцах. «Финляндия при всем своем благожелательстве жаждет вернуться под власть Швеции. Наконец, Польша настолько нас ненавидит, что она поднимется вся, как только военные операции союзников дадут ей