Россия и Европа 1462-1921. Книга II. Загадка николаевской России 1825-1855 - Александр Львович Янов

Естественно, именно это его «партия» и утверждала зимою 2004 года точно так же, как за два года до того обвиняла «воинственных западников» в том, что им просто «некомфортно жить в империи» (кому, спрашивается, кроме его «партии», это в XXI веке комфортно?).

И все-таки, по сравнению со свирепыми угрозами классиков, выглядит негодование Ципко и его «партии» как-то вяло, бессильно, провинциально. Вспомним хоть как грозно напоминал когда-то Европе Тютчев, что если Россия не получит «своего законного дополнения путем естественного хода событий», то «будет вынуждена достигнуть его силою оружия, подвергая мир величайшим бедствиям».

Причуды наполеоновского комплекса

Но главный вопрос все-таки в другом: как объяснить то странное обстоятельство, что и полтора столетия спустя после письма Чаадаева, которое мы так подробно здесь рассмотрели, сегодняшние его идейные наследники, «воинствующие западники», все в том же безнадежном меньшинстве в России, в каком были они в 1850-е? И то еще более странное обстоятельство, что столько уважающих себя людей с учеными степенями опять самозабвенно проповедуют идеи, дважды за полтора столетия принесшие стране национальные катастрофы? В чем именно хотят они сегодня убедить «высокопоставленных сотрудников», возрождая эти идеи? В том, что пришло время реванша, будь то православного, как у Нарочницкой и у Боханова, или славянского, как у Ципко и у «культурного болгарина», или евразийского, как у Дугина и у генерал-полковника Ивашова, или, наконец, просто «русского», как у Бондаренко и у читателей газеты «Завтра»? Опять «седлайте коней, господа офицеры»?

Но разве позорный мир 1856 года (и еще более позорный мир 1918-го в Брест-Литовске, развязавший в стране гражданскую войну), так же, как и позорно рухнувшая сталинская попытка создать в России «альтернативный центр мировой политики», все еще недостаточное свидетельство, чем все эти попытки кончаются? Конечно, «высокопоставленные сотрудники», которых пытаются просветить сегодняшние наследники Погодина, не имеют об этой исторической ловушке ни малейшего представления. Но ведь нынешние претенденты на роль «новых учителей» должны его иметь, обязывают ведь их к чему-то ученые степени. Так зачем же накликивают они на свою страну новое несчастье?

Едва ли сможем мы ответить на эти новые, без преувеличения роковые вопросы, не вернувшись на минуту к основным чертам наполеоновского комплекса, как сложился он в новое время, и не вспомнив, что до сих пор переносила Россия эту сверхдержавную болезнь очень похоже на то, как переносили её европейские соседи. При Николае I пережила она её первичную наступательную фазу, по сути, так же, как Франция при Наполеоне I и Германия при Вильгельме II. С той, впрочем, разницей, что, в отличие от них, при «неумном и опьяненном лестью» императоре не сразу, как мы видели, нашла адекватную ей форму внешней политики (т.е. передел Европы). Но уж в том, как трагически фаза эта для всех них закончилась, ровно никакого отличия не было. И так же, как европейские соседи, вступила после этого Россия в фантомную фазу «наполеоновской» болезни. И также, несмотря на катастрофические результаты первого опыта, не устояла перед соблазном нового передела Европы.

Вторичную наступательную фазу комплекса, которую Франция пережила при Наполеоне III и Германия при Гитлере, Российская империя переживала при Сталине. Стой опять-таки разницей, что поскольку вторую мировую она выиграла, осложнения этой болезни преследовали её еще полвека. Впрочем, грандиозного крушения избежать ей, как и соседям, все равно не удалось. Так же, как в свое время Франция и Германия, была она снова свергнута со сверхдержавного Олимпа. И чем дольше тянулись в ней эти цепкие осложнения, тем ужаснее оказалось падение, обернувшись демографической и социальной катастрофой.

Самое интересное, однако, начинается дальше. Потому что после этого пути России и Европы разошлись. И Франция и Германия оказались способны учиться на своих мучительных ошибках. И после еще одной мировой войны они, вопреки предсказанию Тютчева, помирились, положив начало новой Европе. (Если министр обороны новейшей сверхдержавы и назвал их «старой Европой», то лишь по причине обычного, можно сказать, николаевского, сверхдержавного невежества). Как бы то ни было, ни та ни другая не перестали от этого быть великими европейскими державами. Только от наполеоновского комплекса излечились. Выздоровели. Германия полностью, Франция с некоторыми остаточными психологическими осложнениями, но выздоровели.

А что же Россия? Горбачевские установки конца 1980-х на «новое мышление» и «общеевропейский дом» открывали ей, казалось, все возможности для выздоровления. Достаточно, однако, даже мимолетного взгляда на истолкование этих установок во вполне благопристойной сегодняшней литературе, чтобы увидеть, что этого не произошло. Вот как, например, толкует их тот же В. В. Ильин: «Проигрыш холодной войны, бездарная, безответственная, некомпенсированная сдача преступным руководством СССР, а затем России оплаченной кровью миллионов патронируемой территории». Не получилось, иначе говоря. И судя по многочисленности кандидатов в «новые учителя», а также по тому, что их проповедь религиозного сектантства и имперского реванша опять «идет нарасхват во всех ведомствах, вплоть до самых высоких», в ближайшем, по крайней мере, будущем не получится. Не состоялось выздоровление.

Означает ли это, что — несмотря на всю яркую «европейскую» риторику, которую слышали мы от Путина, — Россия вступила в XXI веке в неслыханную в Европе фазу вторичного фантомного комплекса? Может быть, анализ того, как сложилась в ней его первичная фантомная фаза, поможет нам ответить на этот вопрос. Но это уже другая история. О ней в следующей главе.

Глава седьмая. Национальная идея

Идеи и интересы

Я не знаю, почему Александр Блок назвал девятнадцатый век «железным». Может быть потому, что гимназические преподаватели истории неизменно ставили ему неуд, когда он пытался объяснить какой-нибудь поступок исторического деятеля сердечным порывом или идейным убеждением. Так или иначе, в конце «железного века» уже как-то само собою разумелось, что исторические события объясняются не эфемерными идеями, но жесткими материальными интересами — будь то классов или государств. Одним из тех, кто нес ответственность за эту безусловную победу «материалистического объяснения истории» был Г. В. Плеханов. Он жестоко высмеял бесконечно наивный, как ему казалось, взгляд философов Просвещения, что c'est opinion qui gouveme Ie mond, то бишь что миром управляют мнения.

Георгий Валентинович Плеханов

Постулат, что сами «мнения людей определяются их интересами», казался Плеханову неопровержимым. То простое соображение, что эти интересы могут быть действительными или мнимыми и что различие между ними определяется именно идеями («мнениями»), никогда не приходило ему в голову. В