Россия и Европа 1462-1921. Книга II. Загадка николаевской России 1825-1855 - Александр Львович Янов

речи, что о мире. Это объясняет мне состояние раздражения, в котором был император в эти дни; может быть, его мучила совесть за то, что он уступил и подписался под позором России... Бог знает, как я люблю императрицу. Но если будет задета честь России, я уже не смогу любить ни её, ни государя».

Самое тут интересное, что Тютчева не только ничего не знала о действительном положении дел в стране и на фронтах, но и не хотела знать. Не знала даже самого унизительного, того, что новые условия мира были несопоставимо жестче старых «четырех пунктов», и отныне России вообще запрещалось держать на Черном море военный флот. Бесчестье для неё лишь в одном: эти условия включали «отказ от покровительства восточным христианам», т.е. от того самого «Божьего суда с Востоком и с Магометом», идею которого внушил ей Погодин. Именно в этом был для неё позор России. И не для неё одной. Вот запись от 8 января: «Мужчины плакали от стыда, а я, которая так верила в императрицу!.. Она мне сказала, что им тоже это очень многого стоило, но что Россия в настоящее время не в состоянии продолжать войну. Я ей возразила то, что повторяют все, что министр финансов и военный министр — невежды, что нужно попробовать других людей прежде, чем отчаяться в чести России... Я была до такой степени вне себя, что мне ничего не стоило повторить императрице все самые суровые суждения, которым их подвергают... Если бы я не любила её так сильно, я бы не страдала так. Они не понимают того, что делают... когда подвергают честь России четвертованию».

10 января: «Я так страдаю, так страдаю... Россия опозорена и кем же? Теми, кого я любила всеми силами своего существа... Я ей сказала, что все в отчаянии, говорят, что императору, вероятно, дали наркотические средства, чтобы заставить его подписать такие позорные для России условия». Беззаветная вера Тютчевой в славянскую идею на наших глазах сделала невозможным осмысленный диалог даже с самыми дорогими ей людьми. Она просто отказывалась понять, что война проиграна безнадежно, что положение страны катастрофическое и продолжение войны поставило бы под угрозу само существование империи.

Императрица ей говорит, что «в Совете, который состоял не только из министров, но также из военных Южной армии и моряков флота, все были того мнения, что продолжение войны невозможно. [За него] не поднялось ни одного голоса». А Тютчева отвечает: «Если б они верили в призвание России, они обратились бы с призывом к русскому народу, они бы верили в его достоинство, в непогрешимость нашей церкви... они подняли бы славянские народности и восторжествовали бы или погибли». Не было, как видим, общей почвы для спора.

Все на том же распутье...

Я не стал бы, право, снова перебивать себя, когда бы не одно удивительное совпадение. Как увидит сейчас читатель, оно и впрямь из ряда вон. Дело в том, что в начале XXI века целые полосы «патриотических» изданий в России оказались вдруг заполнены гневными монологами по поводу мира с Западом, как две капли воды похожими на причитания, которые мы только что слышали от А. Ф. Тютчевой. Словно бы и не прошло с тех пор полтора столетия и все еще стоит во главе России царь, а не президент РФ. Словно бы по-прежнему правят в ней бал жгучие проблемы времен Тютчевой, принципиально отделявшие тогда страну от Европы: крепостное право, самодержавие и «высшие классы, проникнутые, — по её же словам, — глубоким растлением».

Но ведь на самом деле со времени её горьких жалоб жизненные реалии изменились поистине драматически. Так откуда же это пронзительное сходство? Вопрос, согласитесь, замечательно интересный. Присмотримся сначала к ситуации 2001 года. Главным его событием был неслыханный в истории террористический акт. Самолеты, угнанные исламскими экстремистами, врезались в башни-близнецы Нью-Йорка, похоронив под горящими обломками тысячи ни в чем неповинных людей. Кому, спрашивается, должна была в такой трагический момент протянуть руку Россия — жертвам или убийцам?

Для «патриотических» аналитиков тут и вопроса не было. Разумеется, убийцам. Во всяком случае, так рассуждал д-р философских наук А. С. Панарин:

«Америка не должна получить русской помощи, никакой помощи от славян, как бы ни настаивали на этом либеральные компрадоры».

И сурово, совсем как Тютчева, предостерегал:

«Те, кто будет сейчас игнорировать национальную точку зрения русских, те рискуют своим политическим будущим».

На беду Панарина, одним из таких «либеральных компрадоров», отважившихся рискнуть своим политическим будущим, оказался президент России. «Американцы, мы с вами!» — воскликнул в минуту скорби и выбора Владимир Путин. Могли ли «патриоты» не рассматривать этот шаг как акт предательства, как «четвертование России»? Еще за месяц до этого считали они Путина лидером Русского реванша, «новым Иосифом Сталиным, затаившимся до времени в еврейском подполье», по выражению А. А. Проханова. И вот он в тяжкий для Запада час протягивает ему руку. Что случилось? Опять опоили «императора наркотическим зельем», как предположила по поводу Александра Николаевича Тютчева? Проханов, однако, уверен в еще худшем:

«Цыплячье горлышко Путина все крепче сжимает стальная перчатка Буша. И писк все тоньше, глазки все жалобнее, лапки почти не дергаются, желтые крылышки едва трепещут».

А исламские экстремисты, лишь за неделю до ответного удара американцев угрожавшие из Афганистана южным границам России, во мгновение ока обратились в таких же романтических, как зарубежные славяне для Тютчевой, любезных сердцу союзников.

«Общество не желает войны с талибами, — убеждал своих читателей тот же Проханов, — оно скорее симпатизирует им. Афганцы все больше приобретают оттенок мучеников, стоиков, готовых выдержать страшный удар США. А лидер талибов мулла Омар превращается во второго Милошевича».

В еще один, иначе говоря, символ сопротивления вечному врагу.

И тут возникает главная интрига сегодняшнего перекрестка, на котором приходится делать свой очередной выбор истории-страннице. В конце концов это ей предстоит решить — мир или перемирие предложил Западу Путин и сентября 2001 года. На первый взгляд ясно, что выбор Проханова с единомышленниками противоположен выбору Путина. Тем более, что есть на этот счет вполне недвусмысленное заявление самого президента. Нет, мулла Омар ни при каких обстоятельствах не станет его героем. Не станет и Милошевич. Напротив. В интервью варшавской «Газете выборчей» 15 января 2002 он столь же твердо, как в свое время Екатерина, стоял на том, что Россия — держава европейская, и ревностно отстаивал её внутреннее, интимное родство с Европой.

«Сущность любой страны и существо народа определяется культурой, — сказал