В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

до нас доходили какие-то смутные слухи о событиях, даже слухи сенсационные. Так, например, как-то распространился слух о прорыве не то белого русского, не то английского отряда, который якобы подошел совсем близко к нам. Слух этот оказался совершенной выдумкой. Но к таким слухам прислушивались не только мы, но и крестьяне. Среди ближайших наших соседей совершенно не было крестьян, сочувствовавших большевикам. Наоборот, несколько молодых крестьян – все бывшие унтер-офицеры и двое из них георгиевские кавалеры, с котомками за плечами отправились на север «к англичанам». Все они выросли на глазах хозяйки усадебки и считали ее совсем своей. Они советовались с ней о подробностях своего далекого похода.

Население северных губерний приблизительно к северу от линии железной дороги было убеждено, что в скором времени оно окажется под покровительством иностранных войск. Городская интеллигенция боялась говорить о своих надеждах, крестьяне же совершенно не скрывали своей радости. Распространялись самые невероятные слухи. Отряды англичан уже видели недалеко от Белозерска или Тотьмы, когда на самом деле они были верст за пятьсот к северу. Находились очевидцы. Говорили о горах продовольствия, привезенных союзниками. Кооперативные организации уже готовились вступить в торговые сношения с англичанами. Крестьяне с трудом терпели «советский прижим» и с часу на час ждали, что советская власть рухнет. А союзники не шли.

«Урожай нам хотят дать собрать, – поясняли крестьяне, – богатство наше берегут. Вот уже уберемся с хлебом и овсом и придут».

Пришел сентябрь, и крестьяне нашли другое оправдание задержке прихода союзников.

«Дожди идут, трудно сейчас им двигаться, вот подмерзнет – придут», – говорили они.

Да и советские военные власти были совершенно уверены, что они придут. Каждое передвижение под Архангельском вызывало панику в Вологде.

– «Теперь начинается, наконец, союзники решили перейти в наступление. Мы пропали. Надо свертываться и уходить».

В сентябре или октябре союзники заняли какую-то деревню в устье реки Ваги, впадающей в Северную Двину верстах в 200 от Архангельска и в 500 от Вологды. Телеграф каким-то образом перепутал и сообщил, что занята Усть-Вологда в 50 верстах от Вологды. Вологодские большевики, не проверив даже этого сообщения, быстро стали складывать свои пожитки и удирать из города.

В некоторых местах крестьяне отправляли своих сынов на север. Мне пришлось встречать таких странников и даже видеть их проводы. По большей части это были офицеры из крестьян или бравые унтеры. С котомками за плечами через леса пробирались они за сотни верст к белым. Дома перед уходом глава семьи благословлял такого странника на доброе дело.

Наше присутствие в усадебке не вызывало ни любопытства, ни удивления соседей крестьян. Все кругом привыкли, что к нашим хозяевам постоянно приезжают гости. Но с нами, конечно, крестьяне разговаривали более осторожно. Не то чтобы опасались нас, а зачем говорить с чужими без надобности.

В доме была прекрасная библиотека, и Петр Бернгардович буквально накинулся на книги. Он перечитал все, что было на полках, и особенно накинулся на Пушкина[430]. По вечерам в гостиной шли обычные интеллигентские разговоры, главным образом о «путях и судьбах отечества» Струве нам сказал, что это выражение Ленина.

Деревня еще жила своей обычной жизнью. Продовольствия было сколько угодно, начинал только ощущаться недостаток в мануфактуре, да и то ее еще доставали без особого труда, если не в городе, то у лавочников в больших селах.

Иногда можно было забыть, что произошла революция, что в Питере происходит уже что-то апокалиптическое. И эта тишина жизни, вероятно, действовала на нас убаюкивающе. Внутреннее напряжение ослабевало. Мы осели и сидели, не шевелясь в ожидании прихода освободителей. А они не появлялись. Желтели и краснели деревья, и потом начался усиленный листопад. Краски лесных горизонтов уже менялись. Среди темной зелени сосен и елей уже появлялись целые рощи золотистых цветов всех оттенков.

В конце сентября или начале октября я забеспокоился. Где же англичане? Что же нам делать? Пока не истек срок данного мне отпуска, я поехал на разведку, чтобы понять, куда следует двинуться. Как только я добрался до линии железной дороги, сразу пахнуло войной, фронтом, большевизмом, террором. Тело России было еще здорово, а все ее артерии, т. е. железные дороги и судоходные реки, были уже заражены.

Моя первая вылазка была в Белозерск – древний живописный городок, дома которого подходят к самому краю плоского берега Белого озера. Оно действительно белое. Солнце на нем играет не золотом, а серебром. Говорят, что это объясняется тем, что оно мелкое и песок на дне превращает солнечный свет в серебряный.

Белозерск совсем притих. Через него уже промчался страшный смерч чеки, навсегда выхвативший некоторых из его жителей. Городская интеллигенция сидела по своим углам и не могла дождаться прихода англичан. Никто не сомневался, что они придут. Спорили только о том, дойдут ли они до зимы, или придется ждать до весны.

Никаких путей из Белозерска на север я не нашел.

При возвращении назад пришлось ехать на пароходе по Шексне. Стиль этих пароходов волжский, только они меньше. В буфете первого класса еще были чистые белые скатерти, и вежливые лакеи подавали хорошую рыбу по-дореволюционному.

В городе Кириллове мы причалили к пристани.

Уездный город Новгородской губернии Кириллов назван в честь замечательного русского святого Кирилла Белозерского, основавшего там в XV веке монастырь.

Похожая на крепость, белела бесконечная монастырская стена. Я сидел в буфете первого класса, когда в волнении забегала пароходная прислуга и начала выпроваживать всех, находившихся в каюте.

Пассажиров первого класса было очень мало, и все беспрекословно покинули свои места.

– В чем дело? Я никуда не собираюсь уходить, – сказал я лакею.

– Вам же лучше будет уйти. На нашем пароходе отправляется в Череповец какой-то ихний (лакей сделал ударение на этом слове) начальник.

Приезжал сюда ловить в монастыре буржуев. Говорят, приказал расстрелять игумена и человек десять монахов. Ну и в городе тоже советские порядки навел. Нет, уж вы лучше, господин, ему на глаза не показывайтесь. Вам так спокойнее будет, – настойчиво сказал мне старый лакей.

Я находился в Новгородской губернии и вспомнил про мое удостоверение. Оно лежало у меня в кармане.

– Нет, я не собираюсь уходить отсюда, пока я не кончу обед. Мне обещали дать судака, – сказал я твердо.

– Как вам будет угодно, только чего бы не вышло, – покачал головой лакей.

Скоро в каюту вошел худощавый человек в кожаной куртке и высоких сапогах. На поясе у него висела кобура с револьвером. Почтительная свита сопровождала его.

За столик он сел один. Чины свиты