В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Когда я, наконец, явился в комиссариат, то сразу понял, что я все еще был вне подозрений. Докторского свидетельства у меня никто не потребовал. Бронский сразу предложил мне длительный отдых. Я поблагодарил и попросил на три недели. Он его удвоил.

И вот у меня в кармане оказалась бумажка за подписью народного комиссара торговли о том, что я для поправления здоровья на шесть недель еду в Новгородскую губернию.

По северу России с Петром Струве

Я не узнал Струве, когда мы с ним встретились на вокзале. Вся его осанистость исчезла с его бородой. Передо мной стоял растерянного вида бритый человек с очень маленьким подбородком. Он был в черных кожаных штанах и куртке, и это одеяние придавало ему совершенно нелепый вид. Он резко выделялся среди серой однообразной вокзальной публики. Несколько хороших желтых чемоданов иностранного происхождения, стоявшие вокруг него, еще больше выделяли его из толпы.

Мы ехали с Петром Струве вдвоем, из предосторожности без его сына, Глеба, который должен был следовать за нами.

Вокзал был полон красноармейцами, отправлявшимися на север. Перед входом на перрон проверяли паспорта, но никаких особых разрешений для выезда из Москвы не требовалось.

Так как у меня было удостоверение от комиссариата, что я еду на отдых в Новгородскую губернию, то мы решили двинуться на Вологду через Петроград. План у нас был самый простой – заехать как можно дальше на север и там ждать англичан. У нас не было ни малейшего сомнения, что до зимы они продвинутся далеко на юг. У англичан был огромный военный престиж. Казалось, достаточно будет объявить, что по железной дороге двигаются англичане, как перед ними все разбежится. Обо всем этом, конечно, мы неоднократно разговаривали с английскими агентами в Москве. Некоторые из них придерживались совершенно такого же мнения и считали, что английские батальоны смогут продвигаться из Архангельска на юг прямо в поездах. Другие были более сдержанны, находя, что быстрое продвижение в глубь огромной страны будет рискованным. Надо думать, что донесения посылали в Лондон и те и другие… А всякий военный центр всегда склонен прислушиваться к более осторожным донесениям.

Во всяком случае, мы лично не сомневались, что до зимы англичане займут Вологду, а может быть, продвинутся еще дальше.

Я повез Струве к друзьям в самый северный угол Новгородской губернии. Ехали мы совершенно спокойно и в спальном вагоне международного общества. При вагоне еще находился услужливый проводник, который по утрам еще подавал пассажирам чай и извинялся, что он без сахару. В Петрограде мы не вышли из вокзала, а только пересели на Северную железную дорогу.

В пути нам попадались матросские отряды. Вид у матросов был зверский, оружия на них висело очень много. С невооруженным населением такие отряды, конечно, могли воевать очень успешно. Но для любой регулярной армейской части они не могли бы быть серьезным противником.

Никаких армейских частей по пути нам не попадалось. А уже прошло недели две с тех пор, как англичане высадились в Архангельске, и еще больше с момента их высадки в Мурманске.

Большевики не были еще в состоянии организовать оборону. Пока все ограничивалось огромными плакатами, расклеенными на станциях. Многие из них были подписаны Троцким. В них были и призывы, и угрозы. Кончались они всегда угрозой немедленного расстрела в случае неисполнения содержавшихся в них предписаний. Населению внушалось, что оборону против «захватчиков-империалистов» организовывал Троцкий. Никаких других имен нигде не упоминалось. Да их и не знали. Известно было только, что Ленин сидит в Кремле, а Троцкий где-то действует против англичан. Через тридцать шесть часов после нашего выезда из Москвы мы были в северной русской глуши. В наемном тарантасе на паре лошадей мы ехали верст сорок до маленького именьица друзей[428].

Как красив русский север в конце лета и ранней осенью.

«Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса»[429].

Вероятно, когда мы ехали, еще не было разнообразия осенних красок. Они появляются позже.

Перед нами сразу раскрылись северные русские дали – зеленый лесной океан с редкими плешами – лугами и полями да серебряной рекой. Кругом стояла обычная тишина русской деревни. Так странно было думать, что где-то позади остались Москва и Петроград, уже застывший от ужаса перед волной советского террора.

Неужели они смогут всколыхнуть эту тишину и нарушить тысячелетний ритм жизни. Вон направо по пашне идет крестьянин. Через плечо у него берестовое лукошко. Уверенными привычными движениями он захватывает горсти семян из лукошка и веером раскидывает их перед собой. Мы в одном из самых древних углов Руси. На некоторых из этих полян, может быть, в течение целого тысячелетия такие же люди, в такой же одежде, из таких же лукошек и такими же движениями, раскидывали семена хлебов. Другие поляны появлялись позже. Лес выкорчевывали и расчищали землю. Может быть, эти поздние поляны были созданы в пятнадцатом веке, когда земледельцы селились вокруг только что возведенных церквей, еще совсем сырых и не крашенных.

Работа по созданию пахотных земель среди лесов шла столетиями и не прекращалась до самой революции. Что произошло потом, я не знаю. Во всяком случае, во многих местах на севере России заливные луга под Советами затянуло лозняком.

Мы были приняты самым радушным образом и в ожидании завоевания нас англичанами поселились в этой тихой, стоявшей в стороне усадебке. Ее обитатели, культурные русские помещики, еще жили по-старому. Земли у них почти не было, крестьянам не на что было зариться. Жили они не доходами с этого именьица, их и не было, а тем, что лежало в банках на другом краю России. Доживали денежные запасы и питались со своих огородов, своими курами и молочными продуктами от нескольких коров.

В этом тихом уголке мы прожили больше месяца. Вскоре к нам присоединился Глеб, который потом все время находился поблизости от нас.

Шумы города – очень жуткие шумы осовеченного города – доходили до нас, но какими-то приглушенными, точно это были отзвуки событий, не имевшие к нам никакого отношения. Из Петрограда приезжали члены семьи и друзья и рассказывали нам об ужасах советского террора.

Никаких определенных сведений о войне, о фронте, о продвижениях англичан на юг у нас не было. По прямой линии мы находились километрах в пятистах к югу от фронта или от того, что тогда называлось фронтом. Иногда