В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

культурный класс все еще не мог понять, на что способны большевики, и что такое советская власть. Темп жизни менялся очень медленно. Частные магазины еще были открыты, и только в июле прекратили существование последние несоветские газеты. Широкая публика, во всяком случае, до 18 июля, когда пришло известие о екатеринбургском злодеянии, не ощущала антихристовой природы советской власти. Из Москвы уезжали тогда еще сравнительно немногие, хотя уехать было очень легко. Большинство не хотело расставаться со своими насиженными углами, не понимая, что оно будет выгнано из этих углов. Среди самых ярых противников советской власти можно было тогда встретить почти джентельменское отношение к большевикам. Так, например, известно, что у Виленкина[423], арестованного по делу об организации побега екатеринбургских узников, во время личного допроса его Дзержинским был револьвер. Виленкин знал, что он обречен. Держал себя на допросе с большим достоинством, сказал Дзержинскому, что большевики мерзавцы, но почему-то не нашел возможности пустить пулю в лоб главному вдохновителю Чеки.

У культурного класса общества продолжала существовать какая-то странная уверенность, что советская власть падет сама собой. Этот ложный оптимизм верхушки русского общества, конечно, и спас большевиков. Если бы все эти обыватели знали, что с ними будет сделано через полгода, то вряд ли они оставались в такой беспечности.

Неправильная информация английских агентов

История с регистрацией офицеров и их покорное поведение произвели неприятное впечатление на антисоветские элементы в Москве. Ничего определенного на эту регистрацию не возлагалось. Не было плана воспользоваться ею для захвата Москвы. Но были какие-то смутные надежды на то, что скопление большого количества офицеров в одном месте сможет вызвать какие-то события. Вся эта история лишний раз показывала организационную слабость активных антибольшевистских элементов. Психологически это объясняется очень просто. Каждый привык идти по своей дорожке и действовать своими методами. Нельзя было требовать от людей, привыкших к парламентской или общественной деятельности, или борьбе, сразу переключиться на деятельность и борьбу революционную.

Психология революционера и руководителя открытых выступлений в гражданскую войну не создается сразу. Для этого должна быть длительная подготовка. Не только члены парламента, писатели, журналисты, профессора и промышленники не могут сразу сделаться революционерами.

Даже первоклассные и бесстрашные офицеры, привыкшие водить своих солдат против пулеметов противника, теряются, если им необходимо действовать в обстановке гражданской войны и внутреннего фронта. В этой обстановке бывает неизвестно где враг, а где свой, и часто надо действовать вопреки всем принципам военного искусства. Для этого недостаточно лучших свойств офицера регулярной армии. Необходимо развить в себе другие свойства.

Тот, кто раньше среди бела дня грабил банки, будет чувствовать себя на внутреннем фронте гораздо увереннее, чем лучшие офицеры лучшего из генеральных штабов или беззаветно отважные кавалерийские поручики. Такой поручик пойдет на самое рискованное дело, зная, что ему из него живому не выйти. Но очень возможно, что от такого предприятия, которое ему будет стоить жизни, не получится никакого объективного результата.

Летом 1918 года русское офицерство еще не развило в себе свойств, необходимых для борьбы на внутреннем фронте. Позже, в течение трех лет Гражданской войны, некоторые из них приобрели опыт в этом отношении, но вряд ли многие. Основная масса офицерства и особенно старшие начальники старались сохранить традиции старой армии, которые как раз не соответствуют свойствам, необходимым для гражданской войны.

Офицер регулярной армии воспитывается на принципах дисциплинированных и организованных действий массой. А в революционере необходимо развивать способность к действиям индивидуальным. В истории русской Гражданской войны есть примеры, когда даже самые высокие генералы проявляли способность к революционным и партизанским действиям.

Но таких примеров очень мало. С другой стороны, большевики были воспитаны именно на революционных методах борьбы. Поэтому в Гражданской войне они чувствовали себя в своей стихии. Опыт Сталина совершать налеты на банки пригодился ему не только во время Гражданской войны, но и в течение последующих лет, когда он расправлялся со своими товарищами.

Покорная регистрация офицеров очень подбодрила всех большевиков и особенно руководителей советской власти.

Очень трудно учитывать значение тех или иных событий, фактов и обстоятельств и их влияние на ход истории. Как можно до конца учесть значение этой регистрации. Как можно сказать, в какой степени она изменила настроение советских правителей. В достаточной мере бесплодно обсуждать вопрос, каково было бы настроение в Кремле, если бы этой регистрации не произошло, а чека просто занялась бы вылавливанием офицеров в индивидуальном порядке.

Я могу только засвидетельствовать, что после этой регистрации у большевиков сразу поднялось настроение. Лично я не видел самых главных из них. Но Бронский, Ашуб, Карл Радек, Ларин, Гуковский, Ломов[424] потирали руки от удовольствия и в один голос повторяли:

– Теперь мы поняли, что офицерье, разгуливающее по Москве, нам не страшно. Оно ничего не сделает. С ним Феликс (Дзержинский) справится.

Бронский мне передавал совершенно такое же мнение Ленина.

– Ильич очень доволен, что устроил эту регистрацию. Он считает, что это была проба сил, и она показала, что у нас нет хорошо организованного внутреннего врага.

– А я, знаете ли, все вспоминаю мои разговоры с советником германского посольства, – продолжал Бронский. – Если бы две недели тому назад немцы ввели в Москву батальон своей пехоты и русские офицеры оказались бы более активными, тогда нам могло бы быть совсем плохо. А теперь внутри страны мы можем полагаться на чрезвычайную комиссию и наша главная задача не допустить нашествия империалистических армий. Вы знаете, еще совсем недавно Ильич думал, что союзники не решатся на открытую интервенцию. А теперь он снова получил сведения, что они действительно собираются захватить северные порты. Только я лично думаю, что теперь немцы нас поддержат в нашем сопротивлении против западных интервентов. Для немцев высадка союзников на территории России явится важным эпизодом войны, и они, конечно, поддержат тех, кто будет бороться с союзниками.

Разговор этот происходил в номере 405 гостиницы «Метрополь», который занимал Бронский и в котором я постоянно бывал по вечерам.

– Боюсь, что немцам теперь будет очень трудно поддерживать советское правительство в его борьбе с интервентами. Им нелегко сейчас на западном фронте, и вряд ли они смогут прислать войска на север России, – возразил я. – Если бы только Бронский знал, с кем я должен был увидеться в тот же вечер.

– Конечно, войска они не могут послать. Да и мы не захотим, чтобы их войска были на нашей территории, – ответил Бронский. – Но ведь есть разные виды помощи, и мы сейчас всякой помощью будем довольны. Вы понимаете, товарищ, что