В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

В городах, находившихся поблизости от границы или от фронтов Гражданской войны, этих бывших офицеров часто арестовывали за один вид. Их держали в тюрьмах, а бывало, что и убивали. Между Петроградом и Кронштадтом большевики потопили одну или несколько барж, наполненных офицерами, главным образом морскими. Не знаю, сколько было таких барж. Во всяком случае, об одной я точно знаю. Думаю, что их числа уже никто не сможет установить.

В Москве летом 1918 года за офицерский вид огульно еще не арестовывали. Но, конечно, советские власти были недовольны присутствием такого количества «офицерья» в их столице. На них не только косились, но их опасались. Часть офицеров уже поступала в различные учреждения Красной армии. Одни, потому что некуда было деваться и они шли по линии наименьшего сопротивления. Другие шли в Красную армию, чтобы облегчить себе бегство или способствовать взрыву изнутри. Правда, для многих эти соображения являлись только некоторым оправданием службы у большевиков. Они быстро сравнивались с первой категорией.

Обеспокоенные присутствием этой массы офицеров в Москве, большевики, по личной инициативе Ленина, решили произвести их регистрацию[422].

По всей Москве были вывешены огромные плакаты, извещавшие об обязательной регистрации офицеров. За неявку грозили какими-то карами. Сбор был назначен в казармах недалеко от центра города, кажется, где-то между Кремлем и площадью, на которую выходят Николаевский и Рязано-Уральский вокзалы. Можно себе представить, как потом попало тому большевику от его советского начальства, который выбрал такое неподходящее место для явки лиц, которых советская власть считала своими врагами. Ленин рассчитывал, что явится несколько тысяч человек. Были приняты соответственные меры для их охраны. Рота, или две роты китайцев окружали казармы.

И вдруг произошло нечто неожиданное для большевиков. С раннего утра потоки людей одетых в остатки военной формы потянулись к казармам. Прошел полдень, а их прилив не прекращался. Уже вечером Бронский мне сказал, что такое количество офицеров, собранных в одно место встревожило советскую власть. Ленин даже отдал приказание на всякий случай приготовить пушки против этих казарм переполненных офицерами. От Бронского же я слышал, что их собралось больше пятнадцати тысяч.

Конечно, огромное, подавляющее большинство этих офицеров относились отрицательно к советской власти. Нет сомнения, что, говоря очень осторожно, во всяком случае, сотни из них (а вернее тысячи) ненавидели большевиков и были готовы взяться за оружие против них. Вероятно, многие из них были на войне, побывали в боях и умели воевать. Было ли у них оружие? Вопрос следует поставить иначе, а именно: какое количество револьверов было у них в карманах. Я думаю, что за двести револьверов можно почти ручаться.

Я знаю, кто из английских офицеров раздал около ста револьверов тем, кто шли на регистрацию. Ничего не стоило отнять винтовки от китайских часовых.

Но они решительно ничего не сделали и покорно ждали своей участи. Почему? Никак нельзя сказать, что из-за трусости. Среди многих тысяч молодых мужчин не может не найтись отважных и даже решительных людей, какой бы они не были национальности. Там же были собраны люди, многие из которых неоднократно смотрели смерти в глаза и доблестно воевали. Многие из них и потом прекрасно воевали в белых армиях. А вот в тех злополучных казармах они покорно стояли (для многих не было даже места сесть) и смотрели на китайцев. Возможно, что сторожа больше боялись своих охраняемых, чем охраняемые сторожей.

Это были офицеры, поэтому все основания предположить, что среди них были и начальники, умевшие воодушевлять и поднимать людей на опасные дела.

Однако не воодушевили и не подняли. А не подняли, потому что, вероятно, ни у кого не было плана для действия. Никто не знал, куда вести и для какой цели. Русские офицеры не были приучены к простому бунту. Их можно было поднять на дело, и даже очень рискованное дело, когда перед ними стояла конкретная цель. Мало ненавидеть большевиков. Им должна была быть дана задача, определенная и точная. Надо было, чтобы у их руководителей была бы разработанная программа действия, точный боевой приказ. Ну, примерно такой – обезоружить китайцев, захватить их винтовки и тремя отрядами немедленно двинуться к трем разным местам, где находятся винтовки и пушки. Первым отрядом командует такой-то полковник и георгиевский кавалер. Дальше, одной колонне двинуться на Кремль по таким-то улицам, второй на Лубянку, где находится чека, и третьей для захвата центрального телеграфа и т. д.

Я привожу эту схему только как примерную. Она должна была быть кем-то предварительно разработана, хотя бы в очень суммарном виде. Но этого не было, и потому десятки розданных револьверов оказались ни к чему.

Совнарком был очень напуган скоплением такого количества офицеров поблизости от Кремля. Срочно вызвали какие-то военные части, которых в распоряжении большевиков было еще совсем мало.

Офицеров держали в казармах взаперти несколько дней. Естественно, что их питание было налажено очень плохо, уже по одному тому, что такого наплыва не ожидали. Родственники бросились искать советских связей, чтобы добиться освобождения своих. Кое-кого освободили через военный комиссариат.

Всех явившихся переписали в течение нескольких дней, и на первый раз большинство было отпущено. Возможно, что были задержаны отдельные лица, но не думаю, что те, которые были связаны с организациями.

А позже многих из них стали арестовывать уже в одиночном порядке.

В июле и в самом начале августа Москва бурлила каким-то стихийным протестом против большевиков. Чека все еще не приступила к работе в широком масштабе, еще не была по-настоящему налажена система сыска. Члены контрреволюционной организации почти открыто ходили по Москве, а разъезжать по России могли с хорошими советскими документами, выправляемыми лицами, служившими у большевиков подобно мне.

Кроме организации, поставившей себе задачей освобождение царской семьи, большевики за эти полтора месяца не раскрыли ни одного сколько-нибудь значительного антисоветского сообщества. Аресты происходили, но арестовывали или наобум или же прежних общественных и политических деятелей. Часть этих арестованных потом была расстреляна в порядке массового террора, который начался в августе.

Пребывание в комиссариате являлось лишним доказательством беспомощности чеки. Мой телефон и адрес висел у Бронского на видном месте. Мне по утрам подавали комиссарский автомобиль, а жил я в очень контрреволюционном доме, где одно время находились представители казачьей организации, в семье одного из самых видных контрреволюционеров, который уже перешел на нелегальное положение. Порой в печной трубе у нас хранились пачки денег, предназначаемых Алексееву.

Несмотря на то, что по улицам уже все время разъезжали чекистские автомобили и каждую ночь происходили расстрелы, русский