В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

чека его ищет, и передавали даже, что он приговорен к расстрелу. Сведения эти, конечно, шли не от меня. Я никогда ни с кем из большевиков о Струве не говорил. Для меня это было бы слишком неосторожно.

В тот вечер мы опять подробно обсуждали вопрос о необходимости немедленно уехать из Москвы. Но куда и как?

Когда я на следующее утро явился в комиссариат, то Ашуб первый сообщил мне:

– У тов. Бронского с вами серьезный разговор относительно эвакуации грузов из Архангельска. Он собирается поручить вам важное дело.

– Я увезу моих друзей из Москвы, – пронеслась в моей голове мысль.

Бронский казался еще более озабоченным, чем он был накануне.

– Знаете, товарищ, английские капиталисты окончательно решили захватить наш север, – сказал он мне.

– Получены какие-нибудь новые сведения? – спросил я, чтобы что-нибудь спросить.

– Да, у Ильича есть определенная информация по этому поводу.

В это время в комнату вошел Ашуб. Я почувствовал, что для меня разговор втроем будет более выгодным – больше времени для пауз и для взвешивания каждого слова.

– Я всегда был уверен, что Англия пойдет на это. Существование советской власти в России для нее слишком опасно, и она будет стараться всеми способами бороться с нами, – резко сказал Ашуб. – Теперь вы видите, я был прав. Торговая делегация была прислана только для отвода глаз. Но мы еще посмотрим, смогут ли они что-нибудь сделать.

– Подождите, тов. Ашуб, мне надо поговорить о важном деле, – прервал его Бронский.

– Так вот что, – продолжал он, обращаясь ко мне. – В Архангельском порту и во всем районе находится очень много полезных для нас грузов, завезенных туда во время войны. Теперь их необходимо в срочном порядке эвакуировать, чтобы они не достались англичанам. Я собираюсь командировать вас туда, чтобы вы произвели их опись и сообщили бы мне как можно скорее, что там наиболее ценное для нас. В зависимости от вашего доклада народному комиссариату путей сообщения будет дано распоряжение подать в Архангельск необходимое количество вагонов. Принимаете вы это поручение?

Я выждал несколько моментов делая вид, что обдумываю сделанное мне предложение, а сам прикидывал, сколько дней у меня осталось для того, чтобы проскочить в Архангельск до высадки англичан. Судя по тому, что мне говорили английские агенты, до высадки оставалось еще около двух недель.

– Хорошо, я постараюсь сделать, что могу, – наконец сказал я. – Но только если это срочное дело и вопрос идет об обследовании складов, я не смогу взяться за это один. Вы сами понимаете, что это заняло бы слишком много времени.

– Само собой разумеется, что вы возьмете, сколько вам будет надо служащих из комиссариата. А если вы знаете опытных в этом деле людей, то, конечно, можете пригласить их, – сказал мне Бронский.

– Я думаю, что мне придется разбить все грузы по категориям их важности для военного дела и народного хозяйства и таким образом установить последовательность эвакуации, – с важным видом сказал я то, что было очевидно само собой.

– Вы совершенно правы. Относительно военных грузов вы не беспокойтесь, туда уже выехал представитель военного комиссариата. Но наша промышленность заинтересована в промышленном сырье, – сказал Бронский. – Предполагается, что в архангельском порту много хлопка и шерсти, а также цветных металлов.

Мы все утро обсуждали мою поездку. Бронский хотел, чтобы я выехал дня через три.

Я вернулся домой совсем окрыленный. Подумать только, я отправлюсь в Архангельск со всем комфортом, возьму с собой Струве и еще некоторых друзей.

И потом… и потом мы будем завоеваны нашими союзниками. Что могло быть лучше.

Но через день или два все мои мечты и планы рухнули. Пришло известие, что Архангельск занят англичанами[425].

Почему военные агенты союзников сообщили нам неправильный срок высадки? Я не знаю, были ли они сами неправильно осведомлены, или же с их стороны это была известная военная хитрость. Для нас это дела не меняло.

Ни я, ни Струве, ни многие другие не успели выехать из Москвы до высадки англичан в Архангельске.

Ленин считает, что конец приближается

Англичане заняли Архангельск в ночь на 2 августа.

Я совершенно не помню, когда московские советские газеты сообщили об этом событии. Очень возможно, что не в день получения известия.

Утром, проезжая на автомобиле через город, я еще ничего не заметил. В комиссариате торговли и промышленности первый мне об этом сообщил Бронский.

– Мы опоздали, они заняли Архангельск, – сказал он мне, как только я вошел в его кабинет. – Это совершенно недопустимо. Они нарушили все международные права и соглашения. Они не имеют никакого права врываться в нашу страну. Это просто преступление.

– А вы уверены, что это факт? – спросил я. Надо же было что-нибудь спросить.

– Значит, весь наш план выезда из Москвы разрушен. Что же теперь делать, – пронеслось у меня в голове.

– Конечно, уверен. Тов. Ленин сообщил это нам вчера вечером на заседании Совнаркома. Нас всех это известие просто потрясло. Когда он нам это сообщил, наступило общее молчание.

Вот какая запись сохранилась в моих бумагах. Она, вероятно, была сделана в самом начале двадцатых годов, т. е. через несколько лет после описываемого события.

«Весть о занятии Архангельска дошла до Москвы как-то неожиданно. Ленин объявил об этом на вечернем заседании Совнаркома (заседания эти всегда начинались в 8 часов и кончались за полночь). Ленин был встревожен и мрачен и не скрывал, что положение советского правительства почти безнадежно. Единственным способом борьбы с контрреволюцией, который может быть спасет большевиков, он считал установление безграничного террора. Конечно, ему никто не возражал, и он выполнил свое решение»[426].

Эта запись сделана на основании рассказа Бронского, в первое утро после того, как Кремль получил известие о занятии Архангельска.

В середине нашего разговора вошел Ашуб. Он не скрывал своего волнения и вдруг сделался каким-то молчаливым. В течение нескольких минут он ходил по комнате, потом подошел вплотную к Бронскому и спросил:

– А почему, собственно говоря, Ильич так мрачно смотрит на положение? Ведь до Архангельска очень далеко.

Бронский ответил не сразу. Не знаю, не хотел ли он, или был занят своими мыслями. Но потом он взял в руку карандаш и, точно указывая им на кого-то, сказал:

– Ильич считает, что мы не можем сопротивляться. Они смогут сесть в поезда и прямо приехать в Москву.

– Я не ожидал от Ильича такого пессимизма, – вскрикнул Ашуб.

– А почему это им не сделать, если никто не будет им препятствовать, – сказал Бронский.

– Не будет препятствовать, не будет препятствовать. Но им необходимо