В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Бронский взглянул на меня и многозначительно добавил:

– Совсем, товарищ, нелегко. Они до сих пор не могут организовать настоящих военных частей.

Слово «они» было так подчеркнуто, что у меня невольно сорвался вопрос:

– Кто они, тов. Бронский?

– Ну, конечно, царские генералы, которые служат в военном комиссариате, – ответил он. – Троцкий к ним относится очень сдержано. Они нас могут предать в самый критический момент. А немецкие военные специалисты не предадут. Ильич и мы все немецким военным верим больше, чем царским генералам, которые поступили к нам на службу. Ну, теперь пора расходиться. Мне еще надо съездить в Кремль. Я буду завтра рано утром в комиссариате. Мне надо будет поговорить с вами по важному делу, – добавил Бронский многозначительно.

– По какому? – спросил я, стараясь не обнаруживать моего любопытства.

– Сегодня я еще не хочу об этом говорить. Мне надо все обдумать и кое с кем посоветоваться. Может быть, вам будет поручено важное дело, – ответил Бронский.

Я шел по темному затихшему городу и старался догадаться, что за поручение собирается мне дать Бронский.

Москва отдыхала от жаркого летнего дня, улицы были почти пусты. Проходя через центр города, я всем своим существом ощущал, что в Москве засели враги и как налетчики распоряжаются в ней. Но в то же время город был еще живой. Он не был приведен ими в полное подчинение. Грабеж был еще неорганизованный и в значительной степени лишенный всякой системы.

Так всегда бывает, когда завоеватель врывается в чужой богатый город или область. Первое время в опьянении победы просто грабят и только позже устанавливают систему угнетения. В то лето 1918 года Москва еще находилась в первом периоде завоевания. Налетчики еще боялись запускать свои щупальца в глубь всей жизненной организации. Они еще двигались только по поверхности, а значит, и действовали поверхностно.

Я сам был доказательством этому. При установившейся и проникшей во все норы жизни диктаторской власти невозможно было бы проделывать то, что я проделывал.

Прямо из гостиницы, занятой представителями этой новой власти, я шел в уединенный старый барский особняк, на мезонине которого скрывался Петр Струве, один из главных идеологов борьбы с этой властью.

По дороге в темном переулке я нагнал небольшого роста человека в гимнастерке и кавалерийских рейтузах. Не надо было быть догадливым, чтобы узнать в нем кавалерийского офицера. Обменявшись с ним незначительными словами, я сказал:

– Неприятно, поручик, ходить по Москве, когда в ней засели воры.

Он повернул голову в мою сторону и задал мне обычный вопрос:

– Вы какой части?

Я сказал, что я штатский.

– У нас в организации только офицеры. Мы все на днях уезжаем. Едемте с нами. Я думаю, наши и штатского возьмут.

– Куда уезжаете? – невольно спросил я.

– Сами понимаете куда. Этого так оставить нельзя. Надо торопиться, чтобы поскорее вернуться назад и свернуть шею этим мерзавцам, – резко сказал он.

Я ответил ему, что занят тем же делом.

Мы шли вместе минут десять, обмениваясь соображениями, как лучше свернуть им шею. На регистрацию этот офицер не являлся и все же продолжал ходить в своей гимнастерке. Другого у него ничего не было, а дом был далеко.

– Во всяком случае, живым они меня не возьмут. Я стреляю без промаха, – сказал он, прощаясь со мной.

Кто знает, может быть, я с ним еще когда-нибудь и встречусь, и вспомним наш разговор, когда мы шли через ночную Москву. А может быть, он погиб в то же лето или позже в одной из белых армий. Но не исключено, что и остался в Советской России и приспособился или же притаился и ждет удобного и верного случая, чтобы свернуть им шею. Так же возможно, что он живет где-нибудь совсем близко от меня и даже в Нью-Йорке. В эти страшные тридцать пять лет русские люди, расставаясь со своими друзьями или даже случайными знакомыми, никогда не знали и до сих пор не знают, удастся ли им снова встретиться. Иногда терял навсегда того, и с кем расставался до следующего дня. А иногда встречались и встречаются на всех континентах земного шара.

Славное впечатление произвел на меня этот попутчик через ночную Москву.

Хотя история с регистрацией офицеров и произвела тяжелое впечатление в Москве, но все же настроение продолжало оставаться приподнятым. Как же ему было не быть приподнятым, когда английские агенты, которым полагалось знать, категорически утверждали, что в середине августа произойдет высадка союзных войск в Мурманске и в Архангельске. При этом они говорили, что высадившиеся войска совместно с русскими частями, которые сразу будут сформированы из добровольцев, сейчас же после высадки начнут движение на юг по трем направлениям – вдоль мурманской и архангельской железных дорог и вверх по Северной Двине. Правда, они не были осведомлены, или, во всяком случае, об этом нам не сообщали, о конечном пункте этого продвижения. Но интересно отметить, что как тайные английские военные агенты, так и русские антибольшевики, обсуждая и обдумывая это продвижение союзников на юг, меньше всего говорили и думали о возможности серьезного большевистского сопротивления. Мы все в Москве очень хорошо знали, что представляют молодые части Красной армии, и не сомневались, что никакого серьезного сопротивления они не смогут оказать. Всем это казалось совершенно очевидным и ясным. Война была еще слишком близко в памяти, и все, одинаково большевики и антибольшевики, понимали значение регулярной и дисциплинированной армии и абсолютную невозможность сопротивляться ей при помощи наскоро сколоченных большевистских отрядов. Красные банды, составленные из матросов и красногвардейцев, могли действовать против безоружного населения, но ни в коем случае не против хороших армейских частей. Я повторяю и настаиваю на том, что так думали не только антибольшевики, но и сами большевики. Считалось, что мобилизованная крестьянская молодежь воевать не будет и что у военного комиссариата нет командиров.

Мы не знали, как будут большевики реагировать на высадку союзников на севере, но существовало очень распространенное мнение, что она может вызвать даже в Москве настоящий погром всего несоветского. Вспоминались слова Мануильского о том, что советская власть недолговечна, но что перед концом большевики сильно хлопнут дверью. А по общему мнению, высадка союзников на севере и их продвижение на юг должны будут быстро привести к концу большевизма в России. Потому считалось, что для многих будет более острожным на некоторое время скрыться из Москвы. Предполагалось, что этот переходный период будет очень коротким.

До Петра Струве разными окольными путями доходили сведения, что