В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Передо мной извинились, и я уже один добрался до дому. Оказалось, что Струве допрашивали обо мне.

Ожидание в Сольвычегодске было не из приятных. Я ходил по учреждениям, делая вид, что хлопочу. Но городок малюсенький, все на виду и на нас под конец обратили внимание. Потащили в комиссариат, стали допрашивать, кто такие.

Часов в девять вечера пришел милиционер и потребовал сперва меня. Проверили документы и быстро отпустили. Потом повели моего компаньона.

Неужели его узнают? Холодная осенняя звездная ночь. Мы стояли на краю города у самого леса. Бежать? Но ведь этим только навлеку подозрение, если его задержат. Жду на улице. Тянутся долгие минуты. Наконец идут двое. Он свободен. Милиционер извиняется, что потревожил нас вечером.

После этого ночного происшествия мы решили как можно скорее уехать из Сольвычегодска. Все равно уже начинались заморозки, и мы потеряли веру, что англичане могут появиться до зимы. Когда мы спускались по Вычегде, то по реке уже шло сало[435]. Через Котлас мы проехали спокойно, и в вятском поезде было почти пусто.

Мы мирно спали вдвоем в купе, когда нас разбудил шум. Поезд стоял. В соседнем купе кто-то говорил взволнованным голосом с нерусской интонацией:

– Я главнокомандующий на Зырянском[436] фронте. Теперь я еду к самому тов. Ленину с докладом. Вы не имеете права осматривать мой багаж.

– Это нас не касаемо, кто вы такой будете. Раз не приказано допускать провозу продовольствия, значит, не полагается его провозить. А у вас тут два мешка с мукой, – возразил ему спокойный голос.

– Я буду на вас жаловаться. Покажите ваши документы, – высоким голосом кричал оскорбленный красный главнокомандующий.

– Я тебе покажу документы. Лучше замолчи. Все одно муку захватим. А не замолчишь – леса-то тут большие, пропадешь, никто и не найдет, – раздался другой голос.

Я вычеркнул спичку и видел, как Струве улыбается. Это было мое последнее впечатление о красном тыле.

Мы решились на отчаянный шаг – пробраться в Финляндию через Петроград.

В Петроград попадаем к концу ноября. Еще три месяца тому назад жизнь чувствовалась в северной столице, а теперь уже мерзость запустения. За это время Зиновьев превратил его в кладбище, населенное живыми мертвецами. На лица легла какая-то особая тень. Только в Совдепии я видел на лицах эти тени. На войне на лицах обреченных есть что-то спокойное и даже порой светлое. А здесь заживо погребенные. Какая-то понурость. Из людей выбит человеческий дух. Почему они позволили большевикам так издеваться над собой, позволили морить себя голодом? Почему на вокзалах ни разу не были перебиты продовольственные заставы? Почему только маленькая кучка лиц занята антисоветской работой, а остальные покорно жуют мякинный хлеб и чего-то ждут? Не большевизм сам по себе, а эта полная покорность всех слоев населения была для меня самым тяжелым в Совдепии.

Из Петрограда в Финляндию

Мы приехали в Петроград в ноябре.

Мой город – город, в котором я вырос и учился, и провел всю юность, произвел на меня потрясающее впечатление. Я не боюсь употребить это заношенное определение, потому что я именно был потрясен видом Петрограда. За четыре года войны и революции я видел много страшного – сотни раненых, только что доставленных из боя, умирающих среди них, я видел толпы обезумевших солдат, готовых броситься на своих командиров, я видел, как зарождается гражданская война, когда вы идете по городу и не знаете, где друг, а где смертельный враг, я видел бесноватых лидеров большевизма, находившихся на свободе и распоряжавшихся миллионами человеческих жизней – я почти физически ощущал в них антихристово начало. Я видел на фронте разрушенные города и деревни. Вместе со своими современниками, а главное сверстниками, я переживал глубокое потрясение падения великой Империи, крушение всех надежд, национальный позор. Я уверен, что у нас, молодежи, реакция на это была гораздо острее, чем у людей более зрелого возраста.

Страшная завеса уже приоткрывалась перед нами. Мы уже увидели то, что простым смертным лучше не смотреть, куда лучше не заглядывать. Потом большевики в течение всего своего владычества над Россией все больше и больше поднимали эту завесу и с каким-то особым сладострастием старались показать людям сатанинские стороны человеческой души. Вернее, не стороны души – ибо от природы у человека нету сатанинских сторон, а результат обработки ее злыми силами, ужасную глубину этого воздействия злых сил на людей. Даже обуянные бесовством люди, такие как большевики, не решаются и не смеют сразу и резко приподнять эту страшную завесу. Они приучают людей к ужасам и поднимают ее постепенно.

Тогда это поднятие завесы только начиналось. Нам, правда, казалось, что мы увидели все. У нас не было достаточного воображения, чтобы представить себе, что за ней можно увидеть. И хорошо, что не было. Нас, русских людей, покинувших Россию в самом начале большевистского владычества, Бог избавил увидеть и испытать на себе то, что испытали и испытывают в Советском Союзе наши несчастные подъяремные[437] соотечественники. Мы об этом знаем только с их слов, а не как участники и жертвы.

Но и самое начало было очень страшно. Когда человек к этому не подготовлен, то его восприятие острее и ярче. А потом многое притупляется и даже начинается приниматься как вещь самая обыкновенная и порой даже неизбежная, как «привидение самое обыкновенное».

Но для нас это еще не были обыкновенные призраки и привидения. Наши души еще сопротивлялись и не хотели с ними мириться и принимать их как действительность.

И вдруг мой родной город превратился в туманное привидение, в серый призрак без движения. Но ведь он реальность. Это он, Санкт-Петербург – Петроград. Да, несомненно, это он, это его улицы и проспекты, сады и парки, дома, мосты и памятники. Да, это они, и в то же время не они, их очертания и обличья, но это не они. С них что-то слетело и от них что-то отлетело. Остался только застывший призрак.

Было бы легче, если бы я раньше не знал его живым.

Одиннадцать месяцев перед тем я оставил Петроград сумасшедшим, бурлящим безумием, наполненным сбитыми с толку вооруженными людьми, грязным, противным, но еще живым. А теперь это был мертвый город. Больной умер. Людские толпы исчезли. Все затихло. Петроград замер. Не в ужасе ли перед тем,