В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

– Смотрите, Петр Бернгардович Струве, – и бросился его приветствовать. Мы встречались с членами антисоветской организации. Руководящую роль в ней играл член Государственной Думы Петр Васильевич Герасимов[441]. Одним из его ближайших сотрудников был Георгий Исакиевич Новицкий, ныне общественный деятель в русском Нью-Йорке. Они вели самоотверженную работу, ежедневно рискуя быть арестованными и расстрелянными.

Герасимов ненавидел большевиков острой ненавистью. Его тяготила не сама опасность его работы, а пребывание в мертвом Петрограде. Ему так хотелось вырваться. Он постоянно говорил, что завидует нам. Мы его звали бежать вместе, тем более, что он сам считал, что появление политических деятелей по ту сторону границы имеет большое значение. Он торопил бегство Струве. Сам же считал, что его пребывание в Петрограде еще было нужно. Еще почти год он нес эту работу, пока не был пойман и расстрелян. Во всяком случае, несомненно, что он умирал с сознанием, что боролся против них.

Как и все мы, Петр Васильевич считал, что песенка большевиков спета, и удивлялся, что англичане не входили в Петроград из Финляндии. Наш переход через границу задерживался, потому что в организации только что произошел провал по одной из линий. Надо было переждать.

Тогда я решил действовать самостоятельно. Все петербуржцы ездили в окрестные деревни выменивать свое барахло на скудные продовольственные продукты. Я достал из комода какие-то вещи и отправил молодого студента[442], приставленного к нам Организацией, в направлении финляндской границы, только не в сторону Белоострова, а восточнее вдоль вновь открытой железной дороги[443], на Грузино, лежащее на границе между Белоостровом и Ладожским озером.

Он вернулся на следующий день и сообщил нам, что сговорился с пограничным жителем о переводе нас в Финляндию.

– А, может быть, он нас отведет в чеку, – заметил я.

– Гарантий нет, но не похоже, слишком уж он торговался со мной о цене, – засмеялся мой приятель.

Я решил рисковать и сказал Струве, что переход организован и все готово.

Тяжело было прощаться с Герасимовым. В последний вечер он долго сидел у нас. Видно было, что ему не хочется уходить. Так было странно мне видеть его и Струве тихими в нашей гостиной, где я привык видеть их говорливыми и оживленными.

– Эх, господа, уйти, что ли, с вами? – сказал Герасимов.

– Конечно, идем, – сейчас же предложил я. – Там на всех дела хватит.

– Нет, нельзя мне, взялся за гуж, так не говори, что не дюж, – горько улыбнулся Петр Васильевич, привычным жестом вытирая носовым платком свой вечно потевший лоб.

– А вы настаивайте, чтобы там торопились, – продолжал он, – Чем дольше будут задерживаться, тем труднее будет. Летом их можно было взять голыми руками. Теперь они уже окажут некоторое сопротивление. Они все время усиливают свою оборонительную организацию.

Это были последние слова, которые мы слышали от Герасимова.

Было решено, что Глеб Струве с нами не идет и что мы постараемся ему сообщить о переходе.

Нас было трое, Петр Струве, я и молоденький студент. Раз я не называю его имени, значит, пока не следует называть. Мы взяли с собой только по малюсенькому чемоданчику. У меня был за спиной рюкзак.

Поезд отходил с Охтинского вокзала часов в десять вечера. Мы боялись строгого контроля, но его совсем не было. Мы, конечно, ехали в пригородные деревни за продовольствием. Через сорок минут мы вышли на заснеженной станции. Там нас ждали розвальни. Куда он нас вез по полям и перелескам? А вдруг прямо на советский пограничный пункт. Ехали больше часу. Остановились у низенькой избы, где нас ждали, и даже напекли в нашу честь лепешек, которые мы с удовольствием ели.

Было уже за полночь, когда мы двинулись в путь. Наш проводник взял с собой сына-подростка. У обоих были топоры за поясом. Наш северный крестьянин не выходит в лес без топора за поясом. Я-то это хорошо знал, а Струве на топоры покашивался.

По условию мы должны были заплатить деньги только по переходе границы. Проводник обещал перевести нас в два часа. Но, в общем, он водил нас по лесу не меньше шести часов. Мы шли по целине, но снег был неглубокий. Иногда наш проводник останавливался и прислушивался. Два раза он заставил нас минут по пять пролежать на снегу. Уверял, что где-то близко проходил советский патруль. А может быть, это было сделано только для важности. Струве устал и, несмотря на свои 49 лет, шел с большим трудом. Время от времени мы его вели под руки.

Наконец мы вышли на поляну. Уже начинало светать. Проводник спросил нас, боимся ли мы белых финнов. Мы, конечно, сказали, что не боимся. А он боялся, потому что они назад не выпускали. Поэтому он дальше не хотел идти.

– Вон там перейдете через ручей, потом напрямик до большой сосны. От нее и будет видна сторожка[444]. В ней финский пограничный пункт. К ним и идите, ежели их не боитесь, – пояснил он нам.

Выхода не было, приходилось выполнять его указания. Он нам настолько внушил доверие к себе, что мы даже дали ему записку к нашим в Петрограде.

Позже он перевел Глеба Струве и Г. И. Новицкого и других.

Ручей, отделявший нас от сосны и заветной сторожки, был покрыт льдом. Я ступил на него и провалился. Пришлось из забора вытягивать длинные жерди и устраивать переход. Нашли сосну и издали увидели сторожку.

– Вдруг чекистская застава? – мелькнуло у меня в голове.

Я подошел к сторожке один и не без волнения постучал. Мне открыл дверь финский солдат и сразу заговорил со мной по-немецки. Оказалось, что финскую пограничную службу несут так называемые финские егеря. Эта часть было составлена из финнов, которые во время войны бежали в Германию и там были не только обучены немцами военному строю, но и соответственным образом препарированы немцами.

Никаких англичан нигде не было.

Часа через два нас отвезли на санях в какие-то казармы. Там мы ночевали и на следующее утро были отправлены на десять дней в карантин в Териоки[445]. Это было 9 декабря 1918 г.

В советской России у меня никогда не бывало страшных снов. Но тут, уже на финской территории, в первую же ночь у меня был страшный кошмар. Мне снилось, что я попался в чеку и никогда не выйду из нее.

Казалось, ничто меня не может заставить вернуться в мрачное царство большевиков.

Я был просто удивлен мужеством Георгия Новицкого, когда он