Александр III - Коллектив авторов

не переставал добродушно улыбаться, а когда мы кончили, то его величество сказал: «Ну, неважно; могло бы быть лучше». За нашу робость и неумение показать товар лицом мы получили от государя то, что на этот раз заслужили, а между тем у нас было немало пьес, которые звучали стройно и красиво. <…>

Желание цесаревича организовать большой медный оркестр надо отнести к лету 1872 года; первая же вербовка членов графом Олсуфьевым совокупно со мной происходила осенью того же года.

Самый стройный медный квартет мы нашли в л<ейб>–гв<ардии> егерском полку: трое братьев Базилевских и поручик Суворов показали нам свое искусство полностью. <…> Основные силы, так сказать ядро для будущего оркестра, было найдено. Егеря-молодцы указали нам те пути, по которым мы уже доходили в дальнейших наших поисках до талантов, скрывавшихся в других гвардейских полках.

Таким образом был составлен довольно обширный список могущих участвовать; оставалось только доложить наследнику и назначить первое собрание.

Большую залу Морского музея в здании адмиралтейства одолжил нам безвозмездно и с освещением морской министр адмирал Краббе, предложив нам вместе с тем выбрать любой день на неделе. Цесаревич выбрал четверг; этот день не менялся вплоть до 1881 года, когда номинально «хор цесаревича» перестал существовать. <…>

Итак, наши четверги начались. Оркестр был исключительно медный с прибавлением одного контр-баса (на котором играл ротмистр Дмитрий Антонович Скалой) и турецкой музыки. Цесаревич приезжал аккуратно каждый четверг к 8 часам и своим личным примером приучил и нас всех быть такими же аккуратными.

Обыкновенно к 8 часам все уже были в сборе и ожидали приезда великого князя, который всегда отсылал свой экипаж обратно во дворец и приказывал приезжать за собой к полуночи. Он входил в залу всегда с сияющим лицом, высказывал свое удовольствие, когда не было отсутствующих членов кружка; его высочество любил, чтобы все были бы налицо, чтоб оркестр был бы сильный, могучий. Мы это знали, а потому старались меняться в полку дежурствами, отговаривались от всяких родственных и других собраний только ради того, чтобы не пропустить музыкальный вечер.

У генерал-лейтенанта Адельсона и графа Олсуфьева сохранены собственноручные записки цесаревича, которые он писал в тех случаях, когда по каким-нибудь, не зависящим от его высочества причинам, он не мог прибыть в наш кружок или когда музыкальный вечер, назначенный в Аничковом дворце, приходилось откладывать до другого раза. По этим письмам можно видеть, что пропустить какое-нибудь одно собрание было уже большим лишением для цесаревича. Так, например, в одной записке его высочество пишет: «К сожалению, мы так давно не играли»; в другой: «К великому огорчению, вечер придется отложить». <…>

Его высочество исполнял в кружке партию самого низкого баса на очень большом медном инструменте, геликоне, в который надо было сперва влезть головой, а уже потом положить его на плечо. Великий князь заказал себе инструмент особенно больших размеров, потому что в геликоны обыкновенных размеров ему было трудно влезать. Этот инструмент своей тяжестью до того сильно давил на левый погон сюртука, что цесаревич перед игрой обыкновенно снимал сюртук и заменял его пиджаком, который оставался тут же в музее. <…>

В самом начале оркестром дирижировал Беккель, помощник заведующего хорами гвардии; после его смерти его заменил Шрадер; в позднейшее же время заведование перешло к Вурму, заведующему хорами гвардии, а Шрадер, как чудный корнетист, стал исполнять партию 1 – го корнета.

Недостатка в хороших пьесах не было; выписанные из-за границы партитуры живо перекладывались на наш состав: потом аранжировались новые серьезные пьесы. Я сам увлекался аранжировками и, бывало, сидя где-нибудь в карауле, работал там над пьесами, которые часто были мне указаны самим цесаревичем.

Таким образом в нашем репертуаре появились композиторы серьезные, как, например, Бетховен, Глинка, Шуман, Вагнер, Мейербер и др. Все увидели, что эта музыка требует мягких губ, изящного исполнения; все начали стараться насколько могли и были в полном восхищении, когда какая-нибудь трудная пьеса удавалась. Я ни разу не замечал, чтобы великий князь выказывал бы малейшее нетерпение во время скучного, но необходимого разучивания пьес. Напротив того, он был всегда рад, когда Вурм добирался до басов и проходил с ними отдельно их партию. В таких случаях его высочество всегда беспрекословно и с большим терпением исполнял все требования дирижера, который относился к басам не менее требовательно, чем к другим голосам.

Сильный инструмент цесаревича гудел на всю залу и заглушал все остальные басы. Великий князь знал это качество своего геликона, а потому не щадил своих сил. Наконец музыкальная фраза, не дававшаяся басам, разучена; Вурм оставляет их в покое, а мы все громко хором высказываем басам одобрение: «браво, басы, брависсимо, басы». Басы устали, басы горды, басам дается отдых, и они, вполне довольные собой, закуривают папироски. Но иногда цесаревич, улыбаясь, скажет Вурму: «Что же это вы, Василий Васильевич, все пристаете к басам; проберите лучше третьи корнеты, там что-то не совсем ладно». Все дружно со смехом подхватывают замечание его высочества; дело в том, что около партии третьего корнета пристроились не особо твердые генералы. Теперь настает публичная пытка третьим корнетам, окончание которой тоже встречается общим «браво». <…>

Кроме наследника цесаревича из высочайших особ членами нашего кружка состояли трое принцев Ольденбургских, Николай, Александр и Константин Петровичи. Хотя наш кружок имел чисто военный характер, но в виде исключения были приняты в число членов некоторые и не военные лица, лично известные великому князю, как, например, А. А. Волков, П. К. Альбрехт, князь А. А. Прозоровский-Голицын, В. Е. Бок, И. И. Горбунов, Н. А. Вонлярлярский, А. А. Александров и артисты, участвовавшие в нашем первоначальном септете. В один из зимних сезонов был введен в наш кружок американец N. N., приехавший в Петербург концертировать. Этот артист обладал такой феноменальной беглостью, даже виртуозностью на корнете, что трудно было себе вообразить что-нибудь подобное; я даже не подозревал, что на корнете можно исполнять скрипичные пассажи с беглостью, не уступающею хорошему скрипачу. Мы все были поражены его игрой; а наш кружок так ему понравился, что он играл с нами целых два месяца, потешая нас своими оригинальными выходками чисто американского характера. В оркестре он оказался самым неутомимым и полезным деятелем. С моноклем в глазу, он напоминал своими жестами и приемами скорей циркиста с бичом в руках. Он носил какой-то американский орден, изображавший локомотив[94].

По окончании сезона цесаревич прислал ему на память ценный перстень. На первом же собрании N. N. подошел к великому князю, сам взял его высочество за руку, сердечно ее пожал в знак благодарности и сказал: «I thank