Александр III - Коллектив авторов

а другой во время Турецкой войны (1877 г.). Смело можно сказать, что во всей России не нашлось бы ни единого человека, который скорбел бы так сильно о захворавшем великом князе, как мы, члены нашего кружка. Кто знает тот психологический факт, что музыка в состоянии усиливать симпатию к людям, что музыка есть цемент, весьма часто связывающий людей, тот вполне поймет мою мысль. Живо припоминаю первый приезд цесаревича после тифа в наш кружок. При виде его бледного, похудевшего после болезни лица у меня сжалось сердце; но его прежняя приветливая улыбка и ясность взора немного сгладили во мне первое тяжелое впечатление. Когда же цесаревич заиграл на своем геликоне с прежнею силою, тогда я воочию уверовал в его полное выздоровление. <…>

Мне остается еще вспомнить о тех редких случаях, когда наш замкнутый кружок переставал быть таковым и когда мы выступали на суд публики.

Наш первый концерт был весьма скромный; его даже нельзя назвать концертом, – это была скорей генеральная репетиция той программы, которая должна была исполняться в Аничковом дворце. Дело вышло так: однажды за ужином в адмиралтействе зашла речь о том, что семейства и родные членов кружка уже давно горят желанием хоть раз послушать нашу игру. Это желание показалось цесаревичу весьма естественным и понятным. Сейчас же было решено устроить как-нибудь утром тут же в зале музея маленький домашний концерт и разрешить каждому из членов провести в залу, конечно gratis[98], по пять человек. <…> День был назначен, билеты розданы. Публики набралось человек до двухсот пятидесяти. Мы все были уверены, что его высочество не прибудет; во-первых, цесаревич легко мог быть в это утро занят, а во-вторых, это собрание имело лично для него мало интереса; члены кружка собрались не для музыкальных упражнений, а с специальною целью только потешить своих родных. Вдруг вбегает к нам матросик со словами: «Его высочество изволил приехать». Приезд великого князя всех приятно поразил. Он был немного взволнован и, по своему застенчивому характеру, ни за что не хотел войти первым в залу, где сидела публика. Тогда мы решили войти густой толпой в боковую дверь залы; пройдя таким образом незаметно между нами в оркестр, его высочество избегнул официальной встречи, мысль о которой его так сильно волновала. <…>

В другой раз наш кружок выступил уже в большом концерте, данном нами в пользу раненых нижних чинов л<ейб>–гв<ардии> егерского полка, в котором служил убитый под Телишем член нашего кружка шт<абс>–кап<итан> Базилевский. Мысль устроить концерт в память убитого музыкального коллеги подал нам цесаревич. Его высочество принял самое живое участие в устройстве этого концерта; сам раздавал билеты между царской фамилией, собрал более полутора тысяч рублей, которые привез в один из четвергов в адмиралтейство и сдал их заведующему хозяйственной частью кружка полковнику Адельсону. Великая княгиня Екатерина Михайловна предложила нам чудную залу в ее дворце и по-царски угостила всех присутствующих. На этом концерте присутствовала вся царская фамилия и избранная петербургская публика. Сбор составил очень значительную сумму.

В конце 70-х годов его высочество пригласил весь наш кружок в полном составе к фотографу Левицкому и приказал снять со всего оркестра фотографию. При всем нашем желании, чтоб цесаревич сидел впереди на первом плане, нам не удалось этого достигнуть. Великий князь пожелал, чтобы, во-первых, у всех были бы в руках инструменты, а во-вторых, чтобы все голоса были бы расположены на фотографии в таком же порядке, как и во время сыгрывания, так что басам, в том числе и цесаревичу, пришлось сидеть совсем сзади. Но господину Левицкому пришлось ждать довольно долго, покуда мы все успокоились. Группа удалась не сразу; впереди цесаревича сидел поручик конного полка барон А. Е. Мейендорф, человек неизменно веселого духа. Великий князь, во время первого же сеанса, среди самой глубокой тишины, вероятно, желая испытать выдержку барона в такую минуту, в которую сохранить серьезность нельзя без некоторого напряжения, кольнул его слегка в оба бока. Барон не выдержал и вдруг подскочил на стуле, а главное, так неожиданно для всех, что веселый дух снова нами овладел. Наша оживленная компания не могла не смущать фотографа; старик Левицкий уже начал терять всякую надежду на успех. Тогда цесаревич ради шутки сказал, что провинившиеся впредь должны будут уплатить по три рубля штрафа. Никто уже более не нарушал тишины, и группа удалась прекрасно.

Всем членам кружка цесаревич подарил на память по группе. Кроме того, его высочеством был утвержден для ношения жетон с инициалами и царской над ним короною. Внутри жетона помещалась миниатюрная фотография цесаревича замечательно отчетливой работы. Переходя из поколения в поколение как дорогая память о покойном государе, этот знак будет вместе с тем напоминать о том времени, с которого началось заметное оживление музыки в России. Этим я не хочу сказать, что наш скромный кружок имел бы какое-либо непосредственное отношение к развитию музыки в России; между кружком и этим развитием никакой прямой связи и не могло существовать. Я хотел только сказать, что наследник цесаревич пристрастился к музыке нигде иначе, как в нашем кружке. Только благодаря нашему кружку и могла развиться в нем такая сильная любовь и интерес к музыке, а этого уже было вполне достаточно для того, чтобы всюду начали играть и петь. В корпусах, в гимназиях, на заводах и проч. – везде завелись собственные оркестры, везде встречали государя с музыкой и пением; все только и думали об одном, как бы увлечь его величество в мир звуков.

Учреждение придворного оркестра, единственного в своем роде во всей Европе, состоялось тотчас же по воцарении государя, по его личной инициативе. Это была его любимая затея, которая со времени его воцарения заменила ему наш кружок. <…>

По словам графа Александра Васильевича Олсуфьева, государь император, желая вспомнить в часы досуга прошлое, играл иногда на валторне. Граф сам имел однажды случай слышать игру его величества на этом инструменте: это было летом в Александрии.

Зная по опыту, как трудно дается хорошее исполнение, государь высказывал всегда верные суждения о музыке и был всегда тонким ценителем хорошего исполнения. Музыкальный слух покойного государя, привыкший к чудному исполнению придворного оркестра, не мог не замечать той громадной разницы в исполнении, которая существовала между этим оркестром и хорами гвардейских полков. Незадолго до своей смерти, слушая музыку какого-то гвардейского полка, его величество высказал графу А. В. Олсуфьеву свою мечту услышать когда-нибудь совсем стройную музыку и в гвардейских полках.

Медный инструмент, на котором играл покойный государь, хранится в придворном оркестре и