Александр III - Коллектив авторов

Добродушная и наивная практичность американца не могла не вызвать улыбки на лице цесаревича, который после его удаления вполголоса сказал: «Какой оригинал».

На наших собраниях время было распределено таким порядком: с 8 до 10 – игра, с 10 до КЖ – чай, с ИЖ до 12 – опять игра; в 12 часов ужин, а во втором часу все разъезжались. Его высочество всегда оставался с нами ужинать. <…>

Однажды за ужином кто-то рассказал, что у артиста Александрова, постоянно игравшего с нами, украли все его имущество из его квартиры в то время, когда он был на службе в театре. Его высочество сейчас же подал благую мысль ему помочь и собственноручно пометил на листе бумаги ассигнуемую им сумму. За ним подписались все остальные члены. Когда же Александров увидел поданный ему подписной лист, то он был очень тронут вниманием цесаревича и членов кружка к его несчастью. Цесаревич же был доволен тем, что его мысль так быстро и удачно была приведена в исполнение. <…>

Раз в месяц весь наш кружок собирался в Аничковом дворце у ее высочества. Выходило так, что три четверга подряд мы играли в адмиралтействе, а четвертый четверг – во дворце. Пьесы, назначенные к исполнению во дворце, разучивались весьма тщательно. На этих вечерах во дворце все были в сюртуках с погонами, а цесаревич, по своему обыкновению, в тужурке и белом жилете. Приглашенных на эти музыкальные собрания было всегда немного, человек шесть-восемь, и то все приближенные их высочеств. Эти вечера устраивались для цесаревны Марии Федоровны, которая, с тех пор как наш первобытный септет преобразился в большой оркестр, была лишена возможности послушать музыку, в которой участвовал великий князь.

Весьма часто приезжал нас послушать государь император Александр Николаевич. В эти вечера мы были по обыкновению в сюртуках с погонами; но цесаревич к приезду его величества надевал тоже сюртук, который тотчас же по отъезде государя снова заменялся тужуркой – любимым одеянием его высочества. В продолжение вечера государь многократно выходил к нам в залу из покоев цесаревны, расположенных возле этой залы. Его величество слушал нашу игру, иногда просил исполнить его любимые пьесы; во время же нашей игры не переставал с улыбкой следить за своими тремя свитскими генералами, подвизавшимися на турецкой музыке.

Покойный великий князь Николай Николаевич-старший несколько раз исполнял в оркестре на этих вечерах партию маленького барабана, его высочество выбивал дробь отчетливо и красиво. В наш кружок попал маленький барабан, привезенный мною из похода в Турцию в 1877 году; я его добыл в городе Софии. Думал ли тот мастер, который его делал в Турции для турецкой армии, что его барабан попадет в Аничков дворец и что на нем будут играть наши великие князья?

На этих вечерах государь был всегда в духе, разговаривал с некоторыми из наших членов, хвалил нашу игру, а меня однажды даже похвалил за аранжированную мною пьесу из Оберона. <…>

Как-то раз цесаревич передал нам желание его родительницы, государыни Марии Александровны, послушать нашу музыку у нее в Зимнем дворце. Великий князь волновался не менее нас; мы начали серьезно готовиться к концерту.

В назначенный день весь наш кружок собрался в Зимнем дворце в гостиной императрицы. Ее величество отнеслась к нам очень приветливо, подошла к самому оркестру, рассматривала ноты, расспрашивала о нашем кружке и не оставила без особенного внимания great attraction[96] нашего кружка – турецкую музыку.

Концерт прошел благополучно, хотя резонанс, при обилии в гостиной мягкой мебели, не был так хорош, как в пустой зале адмиралтейства. <…>

Вспоминая некоторые эпизоды из прошлого, чтобы дать хоть небольшое понятие о нашем музыкальном кружке, об отношениях к нему наследника цесаревича и вообще всей царской семьи, я не могу умолчать о том, как однажды на одном из вечеров во дворце цесаревна Мария Федоровна нас поразила музыкальной памятью. Мы играли «Friihlings Erwachen»[97] Баха; сыграли эту пьесу как будто хорошо; но цесаревна подошла к оркестру и заметила цесаревичу, что самый конец пьесы передан нами не совсем верно. И действительно, тот, кто аранжировал эту пьесу, не обратил должного внимания на характер конца; он вышел в нашем исполнении грубый, тяжелый, тогда как у Баха в оригинале он был мягкий, изящный. Во всяком случае, ее высочеством была замечена музыкальная тонкость, доступная далеко не всем.

Вечера в Аничковом дворце всегда оканчивались роскошным ужином, которым угощал радушный хозяин своих музыкальных коллег.

С наступлением весны и с переездом цесаревича в Царское Село музыкальные собрания назначались уже не в адмиралтействе, а в Царском Селе. Наши поездки туда всем кружком принадлежат к лучшим воспоминаниям того времени. Мы приезжали туда обыкновенно к часу; в ожидании завтрака мы, как дети, вырвавшиеся после зимы на волю, тешились находившимися в большой зале дворца игрушками августейших детей цесаревича. Все это делалось при его высочестве: одни катались на детских велосипедах, другие стоя скользили вместе с великим князем с деревянной горы, устроенной тут же в зале. Затем следовал завтрак, после которого начиналось сыгрывание. От 5 до 6 часов предпринималась прогулка пешком по парку, во время которой молодежь иногда состязалась с американцем N. N. в скороходном шаге; обогнать его этим аллюром, несмотря на его маленький рост, было невозможно; ловкий янки шагал чуть не саженями.

В 6 часов был сервирован обед, а после него следовала прогулка уже в экипажах. Цесаревич давал нам свои самые фантастические экипажи; мы катались по паркам и приезжали к 8 часам в Павловск на музыку. Сначала публика недоумевала и никак не могла понять, зачем возят в царских экипажах такой пестрый букет из самых разнообразных форм, между которыми были и прапорщики, и генералы, и цилиндры. Для нас выбегали караулы, офицеры становились во фронт, штатские снимали шляпы; все предполагали, что между нами непременно должен находиться кто-нибудь из царской фамилии. Мы всегда сажали на самое видное место генерала Половцова; он брал на себя труд откланиваться за всех направо и налево. В 91/2 часов вечера все были снова в сборе во дворце, и музыка продолжалась до ужина. Экстренный поезд только с одним прицепленным вагоном привозил нас в Петербург уже на рассвете. В вагоне мы вынимали наши инструменты и играли наизусть марши. <…>

В течение всего периода существования нашего кружка (1872–1881) у нас было два перерыва музыкальных занятий: один по причине серьезной болезни цесаревича,