Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

Есть и второе «никогда», более очевидное, – «никогда больше». Никогда больше государство не будет нашим хозяином или отцом; никогда больше наши лишения и неприятности не будут оправданы государственными интересами; никогда больше мы не будем жертвовать государству ничего, чего бы мы сами не хотели ему пожертвовать, – ни жизней, ни имущества, ни денег, ни даже времени. Государство может быть только формой нашей самоорганизации; все, что сверх этого, – неприемлемо и недопустимо; и если существует гражданский долг, то он только в том, чтобы никогда больше не позволять государству подчинять нас, людей, его интересам.

И как смотреть на историю через эти два «никогда» – кажется, ясно. Прошлое в человеческом измерении – это пролитая кровь и загубленные жизни и это культура, созданная не государством, а народом. Здесь, возможно, есть риск двойного стандарта, но вряд ли это тот случай, когда такое недопустимо. Человеческие достижения, будь то русская литература, или открытие Антарктиды, или полет в космос, – это мы оставляем себе, а государственное насилие, пусть даже и осуществленное руками рекрутированного в него народа, возвращаем империи – это не наше. «Танки идут по солдатам, сидящим внутри этих танков», – отлично сказано; ответственности за государственные преступления на солдатах нет (кроме, конечно, тех случаев, когда сам солдат кого-нибудь изнасиловал или убил мирного жителя). Чистую историю нужно отделить от нечистой, это нетрудно.

Есть, между прочим, мало кем замеченный, но очень полезный опыт Солженицына, чей фонд в девяностые и нулевые в своей книжной программе, по крайней мере, начал составлять историю русского народа, не привязанную к государству, и если (любимые темы Солженицына) книги об антоновском восстании или о крестьянстве времен Столыпина – это то, что на поверхности, то кого-нибудь могут удивить и заинтересовать исследования о русском Конго (в Европе ты русский, а в Африке – белый; этот принцип открыли наши послереволюционные эмигранты в Бельгии, сотнями семей уезжавшие вместе с бельгийцами жить и работать в Конго и дожившие там до самого Лумумбы) или о русских солдатах в Эль-Аламейне (что мы знаем о тех наших эмигрантах, которые воевали против немцев не в Красной Армии?). Этот подход к народной истории наверняка не лишен недостатков, но в любом случае имеет больше отношения к нам, нынешним русским, чем аракчеевские эксперименты или съезды большевистской партии, которые как раз вполне факультативны и для изучения, и для запоминания.

Этот взгляд на историю пока и взглядом-то в полном смысле не назовешь – возможен ли взгляд на ощупь? И тут уже требуется политическое примечание: да, все нынешние соображения по этому вопросу станут актуальны только после политического катаклизма, который очень условно можно связать с будущим (когда-то ведь он случится!) уходом Путина и концом его государственной системы. Какую форму примет этот катаклизм, сейчас не знает никто, но, когда он состоится, обязательно окажется, что все, что утонуло в нынешнем новостном потоке или в старых газетных подшивках, будь то Беслан, или афганская война, или коллективизация, – это звенья той цепи, которая ныне тянется в, очевидно, недалекое будущее. Чтобы человеческая история заменила собой государственную, нужна победа человека над государством. Новая русская история напишется после этой победы.

Не быть добру

15 декабря 2016

Тосту «быть добру» меня научили лет десять назад. Я ездил в командировку в Ставропольский край, командировка предусматривала общение с местными пьющими влиятельными людьми, и они меня научили, что, когда пьешь, надо говорить «Быть добру!», это фирменный местный тост, и спустя примерно год, когда местный мэр (потом его, конечно, посадят) начнет бороться с «Единой Россией», «Быть добру!» станет его рекламным слоганом и, кажется, даже названием благотворительного фонда. А у меня это будет запоздалое филологическое открытие – когда только начиналась перестройка, Лев Лещенко пел по ее поводу песню «Свежий ветер», и рефреном там как раз было «быть добру». Автор текста – не очень знаменитый, но при этом самый-самый придворный советский поэт Ковалев, многолетний заместитель министра иностранных дел СССР, в 1990 году он даже ездил получать за Горбачева Нобелевскую премию. Когда меня научили ставропольскому тосту, я понял, что песня про «быть добру» – это такая хитрая шифровка, в которой открытым текстом поется, что в стране теперь дует свежий ветер, а между строк – что источником свежего ветра стал человек из тех мест, где, выпивая, говорят «Быть добру!». Горбачев ведь ставропольский.

В нулевые я любил ездить в командировки в Ставропольский край – легкий способ навестить бабушку, она тогда еще была жива. И не только бабушку, но и себя: в этих местах в детстве я проводил каждое лето, то есть места вполне родные, хотя предки родом не оттуда. Дед по отцу, лишившись на войне руки, окончил Тимирязевскую академию и аспирантуру (но не защитился, потому что в сельскохозяйственной науке тогда, скажем так, слишком часто все менялось), и последнее его место работы на всю жизнь – НИИ сельского хозяйства, который вначале находился в городе, известном теперь как Буденновск, а в начале шестидесятых, когда Хрущев решил, что сельскохозяйственной науке в городах не место (в «Крокодиле» тогда было много карикатур про асфальтовых агрономов, то есть и про моего деда тоже), институт перевели в сельскую местность.

Директор, герой, между прочим, Советского Союза, партизан и после войны вице-премьер советской Латвии, нашел брошенный военный городок на окраине большого села в получасе езды от Ставрополя, совсем маленький – здание штаба, куда въехал институт, трехэтажный жилой дом, куда заселили сотрудников, и сложносочиненное П-образное здание с клубом в одном крыле, столовой в другом и магазином посередине. Это было за двадцать лет до меня, я застал городок уже разросшимся. Институту построили новое здание, жилых домов стало, включая первый, двенадцать, а специально приглашенные чуть ли не из Москвы ландшафтные дизайнеры посадили и вырастили посреди степи большой парк с табличкой «памятник природы краевого значения» входа. Это был эксперимент, и он удался – несколько десятков семей провинциальных интеллигентов поселили в чистом поле, и они обустроили себе идеальное пространство для жизни наподобие клубных поселков, которые войдут в моду при постсоветском капитализме.

Мой отец там вырос, а мама калининградская, и все мое детство прошло под аккомпанемент семейных споров о том, стоит ли переезжать из Калининграда в этот ставропольский городок. Мама отказывалась категорически, и после смерти деда отец стал каждый год надолго уезжать туда один,