Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

формально – ухаживать за садом, но, как я понимаю, ему просто нравится там жить среди постаревших друзей детства и в родных местах. Думаю, рано или поздно он, один или с мамой, уедет туда насовсем.

Сделавшись московским репортером, я старался часто ездить именно в Ставрополь, и информационные поводы для командировок искать было нетрудно. Тихий южный горбачевский город, бывший когда-то самой мирной провинцией, в нулевые возвращался к своему исходному состоянию крепости, поставленной в ногайских степях князем Потемкиным в конце XVIII века. Фронтир снова стал фронтиром; в 90-е была война и был Буденновск, а я застал уже проявления так называемой мирной жизни – то войсковую операцию против каких-то ваххабитов в граничащем с Дагестаном районе (это там я пил под «Быть добру!» с местными силовиками), а в чуть более тыловых городах, включая сам краевой центр, постоянно случались сюжеты наподобие нашумевшей тогда Кондопоги – очередной человек из соседних республик убивал очередного местного, остальные местные собирали сход, ругались, грозили местью, в какой-то момент даже собрали денег и поставили на главном бульваре Ставрополя бюстик генерала Ермолова. Не столько как знак памяти о каком-то славном прошлом, сколько символ нынешнего, чаще пока еще скрытого противостояния с наступающими соседями. Если ехать в Ставрополь со стороны Минеральных вод, то ближайший ставропольский пригород – это хутор (на самом деле уже микрорайон) Извещательный; название, когда-то звучавшее смутным напоминанием о временах фронтира, а теперь гораздо более понятное – когда что-нибудь начнется в Пятигорске или Кисловодске, известие придет в Ставрополь со стороны этого хутора.

Несколько лет назад Путин назначил в Ставрополь губернатором какого-то ямальского парня, о котором писали, что это он организовывал знаменитый полет со стерхами, ну и получил в награду вотчину в виде потенциально трагического региона, за мирное будущее которого, наверное, никто не поручится.

Мой отец рано или поздно переедет туда, он мечтает об этом много лет, и я понимаю, что это рано или поздно произойдет. Но о чем мечтаю я – о том, чтобы, когда придет время (в том, что оно придет достаточно скоро, я не сомневаюсь), он сумел бы оттуда убежать.

Я очень надеюсь, что он успеет убежать.

Русская страховка

06 апреля 2017

Один мой товарищ пишет об онтологическом водоразделе между теми, кто считает современную Россию «просто государством», пусть и с дефективной системой управления (и тогда все политические споры не должны ставить под сомнение само государство – ну вот как антитрамповские американцы не ставят под сомнение США как таковые; понятно, что Трампы приходят и уходят, а Америка остается), и теми, для кого Российская Федерация – «антисистема», по умолчанию враждебная человеку и не заслуживающая ничего, кроме демонтажа или хотя бы мечты о демонтаже.

Относя себя ко второй категории (не верю в реформируемость такого государства, не считаю его исторически легитимным и т.п.), я, однако, понимаю, что такое отношение к Российской Федерации никогда не станет общепринятым. Если кому-то не хватало исторического травматического опыта России ХХ века, то специально для таких людей случилась украинская революция, которая, очевидно, доказала сомневающимся, что рушить ничего не надо. Мало кому в России нужен 1917 год, мало кому нужен 1991-й, и вообще никому не нужен украинский 2014-й. Значит, линия «просто государства» будет торжествовать, по крайней мере, на протяжении ощутимо долгого времени, и на наш век ее хватит. Даже революция в том или ином виде не поставит под сомнение сами ельцинско-путинские скрижали нынешнего российского государства, будь то его флаг и гимн, национально-административное устройство или роль региональной державы, имеющей свои интересы как минимум на постсоветском пространстве. Нам с этим жить, потому что больше не с чем.

Трудно представить, до какой степени это демотивирующий фактор. Читаешь очередной кошмар про полицейского садиста, или про, самое свежее, репрессии против геев в Чечне, или просто какое-нибудь очередное обсуждение в соцсетях, когда тебя записывают в упыри на том основании, что ты недостаточно патриотичен, и любая новость, помимо непосредственного ее содержания, отзывается таким глухим, как застарелая боль, напоминанием – это будет всегда, потому что и мента деть некуда, и чеченского «Лорда», и патриотического публициста. Вечное сосуществование с ними оказывается гораздо большей проблемой, чем те конкретные плохие новости, из которых состоит информационный фон. Дачу-то у Медведева отобрать не проблема, а вот с остальным что делать?

Это действительно самая безумная составляющая принадлежности к российскому обществу – когда любые ценности, хоть подлинные, хоть ложные, по умолчанию приходится делить с ощутимым количеством людей, про которых понятно, что лучше бы их не было вообще. Но они будут всегда, причем даже какому-то осмысленному ранжированию они не поддаются в принципе. Ну да, кто-то убивает, кто-то пытает, а кто-то просто поддакивает, и если убивающему хотя бы теоретически может грозить тюрьма, то поддакивающего сажать не за что и незачем, и можно только смириться с тем, что в любой будущей России, какой бы прекрасной она ни была, этот поддакивающий найдет себя и не пропадет. Это можно считать общественным расколом, но раскол предполагает какое-то нарушенное единство, а по его поводу есть сомнения в принципе, оно ведь не нарушалось, его просто никогда не было.

Соотношение между государством и гражданином как минимум с советских времен строилось и строится на принципах взаимной изоляции и совсем не взаимного давления. Собственно, наша государственная модель в том и состоит, что гражданин может только выдерживать давление государства с переменным успехом. Если выдержал, то повезло, а если нет, то никто и не обещал легкой жизни. Здесь нет пространства для солидарности, и даже лубочные сюжеты про бойца Росгвардии, который обезвредил вторую бомбу в петербургском метро, не делают Росгвардию человечнее и лучше. Сколько у нее приходится на одну обезвреженную бомбу избитых или задержанных митингующих, и какая вероятность выше: попасть под росгвардейскую дубинку или быть спасенным бойцами этой силовой структуры?

Есть два множества: те, кто все понимают про это государство, и те, кто боятся исторических катаклизмов. Если бы эти два множества не пересекались между собой, наверное, в России давно началась бы гражданская война, но они не просто пересекаются, они почти полностью совпадают. «Ненавижу их, но не хочу революции» – это типичная точка зрения, гораздо более типичная, чем «люблю их, не хочу революции» или «ненавижу их и хочу революцию». Идеальное сочетание страха и ненависти, которое, может быть, не дает государству окончательно съесть то живое, что осталось в обществе, но при этом страхует от любых сколько-нибудь серьезных