Тень императора - Елена Валериевна Горелик

— Вижу, Пётр Семёнович! — хищно оскалился Румянцев. — Сам лезет в клещи, голубчик!

Раннэиль стояла чуть в стороне, на самом гребне холма. Ветер трепал полы ее драгунского кафтана, но лицо оставалось невозмутимым. Она не смотрела в подзорную трубу: острое зрение альвийки позволяло без труда различать даже бляхи на ремнях прусских офицеров за полторы версты.

Внутри у нее всё звенело знакомой, тягучей боевой судорогой, которую она не испытывала со времен взятия Очакова.

«Как же всё похоже…» — пронеслось в ее мыслях.

Тысячи лет на равнинах её родного мира князья Дома Таннарил точно так же выстраивали глубокие клинья тяжёлой пехоты против орочьих орд, полков враждебных Домов альвов и считавшихся несокрушимыми гномьих хирдов. Там не было чугуна и селитры, там воздух рвали боевые заклятия и свистели зачарованные стрелы. Но геометрия… Геометрия смерти оставалась неизменной. Те же сомкнутые ряды. Тот же обманный манёвр флангов. Та же непоколебимая стойкость простых солдат, чьими телами полководцы затыкают прорехи в своих замыслах. Огонь и железо этого мира заменили древние чары прежнего, но цена победы оставалась той же: кровь и сталь.

Она прижала ладонь в кожаной перчатке к груди. Сердце под сукном мундира билось гулко, неровно, с неприятными, царапающими толчками, но Раннэиль лишь крепче, до хруста, сжала зубы. Она знала: сегодня её полк скажет последнее слово в баталии.

Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая пожирает сама себя. Теперь я — Пётр Первый. Читать здесь: https://author.today/work/574237

Главы 20, 21 и Эпилог

20

В десяти верстах к западу от поля битвы глухо гудела земля.

Князь Дмитрий Энвенар вёл курляндское рыцарское ополчение на соединение с русской армией. Восемь сотен всадников — остзейские бароны в кирасах, их сыновья, конные егеря и драгуны герцогской гвардии — шли плотной, тяжелой рысью по лесной дороге. Грязь летела из-под копыт тучами, кони тяжело хрипели, выбрасывая из ноздрей клубы белого пара.

Рядом с отцом на гнедом рослом жеребце держался старший княжич Алексей, сосредоточенно поправляя темляк кавалерийского палаша. Он давно оценил преимущества широкого прочного клинка по сравнению с узкими альвийскими мечами в конной сшибке. Поэтому в серьёзный бой брал только это оружие.

Внезапно князь Дмитрий поднял затянутую в перчатку руку, осаживая коня. Ополчение замерло за его спиной, в воздухе повис лишь пар и тяжелое дыхание сотен разгоряченных лошадей.

Старший Энвенар закрыл глаза, чуть повернув голову к востоку. Его аккуратные острые уши едва заметно дрогнули, улавливая то, что было недоступно человеческому слуху среди шороха весеннего леса.

Сквозь шелест мокрых елей, сквозь мерный шум капели до слуха альва докатился далёкий, утробный, раскатистый гул. Это не был гром весенней грозы. Это был слитный, непрерывный грохот полусотни тяжёлых орудий, перемежаемый сухой трескотней плутонговых ружейных залпов.

— Началось, — открыв глаза, негромко произнес герцог Курляндский на остзейском немецком наречии. — Румянцев принял бой. Фридрих уже на высотах у Иецавы.

— Далеко ли, отец? — подался вперёд Алексей, сверкнув глазами.

— Вёрст восемь по прямой через гать. Кавалерия проскочит, — князь выхватил из ножен свой длинный клинок, и сталь хищно блеснула под пасмурным небом.

Обернувшись к застывшим за ним курляндским дворянам, старший Энвенар повысил голос, перекрывая шум леса.

— Господа рыцари! Бранденбургский разбойник пришёл жечь наши дома и топтать наши пашни! Русские братья держат удар за нас! Покроем ли мы себя позором опоздания?

— Никогда! — рявкнули в ответ сотни глоток остзейских юнкеров. Для них «визит» Фридриха означал сплошные убытки.

— В галоп! Марш-марш!

Лавина курляндской кавалерии сорвалась с места, вздымая комья торфа и ломая кустарник, устремляясь на грохот канонады.

* * *

— Атака! С богом, батальоны! В штыки!

Фридрих отдал приказ лично, сорвав треуголку и махнув ею в сторону левого фланга русских.

Удар Schräge Ordnung был сокрушителен. Девять гренадерских батальонов первого и второго эшелонов, смяв передовые цепи егерей, единым порывом вынеслись на бруствер передового русского люнета на стыке с поймой реки. Здесь не стреляли — здесь кололи в упор. Прусские гренадеры, рослые, свирепые, подбадриваемые криками офицеров, взбирались по осыпающейся глине, действуя штыками как рычагами.

Левый фланг русских затрещал.

Апшеронский и Низовский пехотные полки, принявшие на себя этот чудовищный таранный удар, несли страшные потери. Прусский троекратный перевес делал свое дело: синяя волна захлестывала редут, обтекая его с флангов. Русские каре пятились. Медленно, шаг за шагом, огрызаясь беглым огнем из задних шеренг, бросая в рукопашную офицеров и сержантов, они отступали к подошве главного холма, но строй не теряли. Однако между левым флангом и центром русской армии начал неизбежно образовываться разрыв — та самая гибельная брешь в полверсты, куда так стремился вонзить свой клинок прусский монарх.

Фридрих на холме сиял от торжества. Он видел, как колеблется русская линия, видел, как отступают зелёные кафтаны.

— Зейдлиц! Циттен! — закричал король, оборачиваясь к кавалерийским генералам. — В брешь! Опрокинуть их пехоту в болото! Скатывайте их фланг! Победа в наших руках!

Пять полков тяжелой прусской кавалерии — кирасиры в воронёных панцирях и драгуны — сорвались с места, готовые окончательно разорвать русскую армию надвое. Прусская пехотная колонна, увлеченная преследованием отступающих апшеронцев, всё глубже и глубже втягивалась в дефиле между холмом и заболоченной речкой, подставляя свой левый фланг густому еловому массиву.

* * *

На командном пункте Румянцев смертельно побледнел. Пальцы генерала вцепившись в бруствер. Он видел, как истекает кровью Апшеронский полк, видел мчащуюся лавину всадников Зейдлица. Минута промедления — и катастрофы не миновать.

Молодой полководец сорвал с головы шляпу и размашисто, истово перекрестился широким крестным знамением.

— С богом, матушка-государыня… Пора! Ударьте в самое брюхо этой гадине!

Раннэиль ответила без слов: её лицо озарилось той пугающей улыбкой, радостной и злой, с которой воины Дома Таннарил всегда шли в последний бой.

Она взбежала по склону к ожидавшей у коновязи свите и одним неуловимым, гибким движением взлетела в седло своего верного вороного жеребца так же легко и стремительно, как на полях сражений родного мира, в Саксонии и под Очаковом. Следом прыгнула в седло своей лошади Лиассэ.

— За мной! — бросила Раннэиль соратнице — по-русски.

Две альвийки, пригнувшись к конским гривам, птицами метнулись по обратным скатам холмов — туда, где в сырой полутьме векового ельника замерли в тягостном молчании десять эскадронов Ингерманландского драгунского