Тень императора - Елена Валериевна Горелик

— Вас обманули, ваше величество, — глухо, со сдавленной яростью произнес Винтерфельд. — Девчонка скормила вам дезинформацию. У них есть всё. И они ждали нас именно здесь.

Король опустил трубку. Рука его мелко, предательски дрожала. В голове застучали молоты: «Ловушка. Цербстская дрянь продала меня оптом и в розницу. Пётр знал. Наталья знала. Все они знали!» Но отступать на глазах всей Европы, только что изумлявшейся молниеносному взятию Силезии, значило подписать смертный приговор собственной полководческой славе.

— Развернуть полки к бою! — с бешеным оскалом выкрикнул Фридрих, выхватывая шпагу. — Коли они здесь — мы раздавим их здесь!.. Курьера в Потсдам: Иоганну Ангальт-Цербстскую — в тюрьму, к воровкам и шлюхам, как обещал! Я покажу её доченьке, этой маленькой дряни, что умею держать слово!..

* * *

В просторной штабной палатке генерал-аншефа Петра Александровича Румянцева пахло сухим казанским табаком, нагретым сукном и свежесваренным крепким кофеем. Огромная карта окрестностей Митавы была прижата к столу бронзовыми пушечными запалами и офицерскими пистолетами.

Румянцев — девятнадцатилетний полководец, истинный самородок, сочетавший в себе отцовскую дерзость и не по годам зрелую стратегическую расчетливость, — стоял у стола, расстегнув ворот зеленого генеральского кафтана. Рядом с ним, опершись на трость, обретался только что прибывший с подкреплениями генерал-аншеф Пётр Семёнович Салтыков — невзрачный, сгорбленный, похожий скорее на вологодского помещика, чем на грозного военачальника, но обладавший удивительным, непостижимым для непосвящённых хладнокровием.

Но всё внимание офицеров штаба было приковано вовсе не к командующим.

В углу палатки у походного секретера спокойно оправляла офицерскую портупею остроухая женщина. На ней был драгунский мундир Ингерманландского полка — не привычного для русской кавалерии васильково-синего сукна, а полковой тёмно-зелёный, с яркими алыми отворотами и обшлагами. Мундир сидел на высокой, стройной фигуре государыни Анны Петровны безукоризненно. Густые золотые волосы, в которых серебряные нити седины сплетались с печатью трёх тысяч лет жизни, были туго перевязаны шнурком. На левом боку висел прямой альвийский клинок древней работы прославленных оружейников Дома Таннарил.

Рядом с ней молчаливыми тенями замерли две верные подруги.

Елизавета Васильевна Брюс, урождённая княжна Галариль из Дома Аэнфед, уже переоделась в практичное темное платье с кожаным фартуком и нарукавниками; её санитарные сумки, набитые альвийскими бальзамами, бинтами и хирургическими пилами, стояли у выхода.

— Я ухожу в лазарет за второй линией, Нэ, — тихо, на альвенди произнесла Галариль, встретив взгляд государыни. — Моё место там, где польётся кровь. Ты же… береги сердце. Каждый взмах клинка для тебя сейчас — шаг к краю пропасти.

— Ступай, Галариль, — так же тихо ответила императрица-мать. — Спасай тех, кого можно спасти.

Вторая спутница, верная Лиассэ, не произнесла ни слова. Телохранительница, облачённая в подогнанный по фигуре лёгкий кожаный панцирь под форменным офицерским плащом, проверила ход двух пистолетов и встала за правым плечом Раннэиль, положив ладонь на рукоять меча. Её взгляд был пуст и смертоносен, как обычно перед битвой.

Румянцев покосился на государыню, с трудом подавив раздраженный вздох. Генерал-аншеф был горд, честолюбив и терпеть не мог присутствия женщин на поле брани — будь они хоть трижды коронованными особами. Присутствие матери правящего царя в действующей армии связывало руки, грозило дипломатической катастрофой в случае её гибели и нарушало субординацию. Но Пётр Александрович знал и другое: эта женщина брала штурмом Очаков с мечом в руке, когда он сам ещё учился грамоте, а её воинский опыт исчислялся тысячелетиями баталий иного мира.

Полог палатки резко распахнулся, впуская сырой весенний сквозняк. На пороге замер запыхавшийся адъютант.

— Ваше высокопревосходительство! — выпалил парень. — Передовые разъезды пруссаков вышли на опушку у Иецавы. Их кавалерия сбила наши конные пикеты и разворачивается в боевые линии. Король Фридрих при войске!

Румянцев резко выпрямился, и в карих глазах молодого полководца вспыхнул хищный, торжествующий огонь:

— Началось. Господа офицеры — по полкам! Матушка государыня, оставайтесь здесь — до приказа к атаке драгун.

Раннэиль склонила голову. Она здесь всего лишь командир драгунского полка, а не императрица-мать.

* * *

Поле, на котором предстояло сойтись двум армиям, представляло собой редкое для весенней Прибалтики сухое плато шириной около двух вёрст, зажатое между извилистой топкой речкой Иецавой и густым еловым массивом на востоке.

Русская диспозиция была выбрана безупречно. Полки Румянцева и Салтыкова — тридцать шесть тысяч отборной пехоты и регулярной кавалерии — заняли господствующие песчаные высоты, поросшие редким кустарником. Центр русской позиции прикрывала мощная цепь редутов, где грозно скалились жерлами шестьдесят тяжелых полковых и дивизионных орудий, пристрелянных по каждому ориентиру в низине. Пехота стояла в четыре уставные линии: тёмно-зелёные кафтаны фузилеров, блестящие медные шапки гренадеров, неподвижный лес примкнутых штыков. Казачья лава и гусары прикрывали открытый левый фланг, упиравшийся в болотистые заводи реки.

Пруссаки выходили из леса с той самой геометрической, пугающей правильностью, которая приводила в трепет всю Европу.

Двадцать четыре батальона потсдамской и магдебургской пехоты разворачивались в низине под грохот сотен барабанов. Синие кафтаны, белые штаны, идеальный фрунт — казалось, на грязное курляндское поле выплеснулся грандиозный парад из Потсдама. Ни одного лишнего движения, ни единого крика. Командиры батальонов выравнивали шеренги по шнуру прямо под холодным весенним ветром.

Фридрих, восседавший на сером коне в окружении свиты, смотрел на русские высоты через зрительную трубу. Атаковать укрепленный холм в лоб значило повторить судьбу англичан под Мелтон-Моубрей — русская артиллерия просто сметёт синие шеренги картечью.

Но у прусского короля было оружие, коим он сокрушал врагов в Силезии. Его излюбленная, доведенная до математического совершенства «косая атака» — Schräge Ordnung.

Замысел Фридриха был прост и смертоносен: связать центр и один фланг противника демонстрацией слабых сил, в то время как на противоположное крыло скрытно, уступами, обрушивается колоссальный ударный кулак из отборных гренадерских батальонов и всей массы тяжелой кавалерии Зейдлица. Смять один фланг, выйти во фланг и тыл неповоротливой линии врага и скатать ее, словно старый ковер.

Прусские батальоны начали сложное, плавное перестроение, эшелонируясь уступами назад от правого фланга.

* * *

В штабной палатке на господствующей высоте Румянцев, Салтыков и Раннэиль наблюдали за эволюциями синих линий сквозь раскрытый полог.

— Глядите, как тянет линии, лиса потсдамская, — усмехнулся Румянцев, постукивая перчаткой по эфесу шпаги. — В лоб на батареи не полезет, дураков нет. Наверняка пустит в ход свою знаменитую «косую атаку», коей он в Силезии австрияков раскатал, а до того французов пощипал. Пойдет уступом, навалится всей мощью на одно крыло, сомнёт его и