Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Но главным действующим лицом сегодняшнего утра была великая княгиня Екатерина Алексеевна. Её впервые пригласили на заседание Малого совета — не как гостью или невестку, а по личному приказу императора, признавшего в девочке редкий дар государственного ума. Фике сидела на краешке кресла в строгом тёмно-синем шелковом платье, держа спину с безупречной выправкой. На её коленях лежали аккуратные тетради с записями.

— Вот они, образцы работы потсдамского минцмейстера, — ядовито усмехнулся Пётр, бросая на сукно перед Екатериной тяжелый серебряный рубль с собственным профилем. — С виду — наш, петербургской чеканки, лета 1743-го. А кинешь в тигель — тридцать пять долей меди и олова. Фридрих начеканил таких пять миллионов. И уже начал вбрасывать через польских купцов в Курляндию и Смоленск.

Царь повернулся к невестке, скрестив руки на груди:

— Ну, Екатерина Алексеевна? Ты у нас в немецких законах смыслишь лучше иных сенаторов. Что прикажешь делать? Объявить монету фальшивой и запретить хождение под страхом виселицы? Так купцы взвоют, торговля на Балтике встанет, а мужики в приграничных губерниях разорятся до нитки.

Павел поднял голову от бумаг, с беспокойством глядя на жену. Кузнецов прищурился, ожидая ответа.

Фике не стушевалась. Она не опустила глаз, не покраснела. Напротив — её тонкие пальцы плавно легли на стол, а в живых, ясных глазах блеснул не свойственный столь юной особе холодный расчет.

— Запрещать нельзя, государь, — негромко, но с поразительной, взрослой твёрдостью произнесла Екатерина на русском языке, с едва слышным акцентом. — Запрет породит панику. Народ перестанет верить даже настоящему рублю, а прусские факторы скупят наши товары за бесценок.

— И каков же твой совет, сестрица? — наклонился к ней Пётр.

— Я бы поступила иначе, — Фике взяла в руки фальшивую монету, взвесив её на ладони. — Издать тайнейший указ по всем таможням, губернским казначействам и кабакам: принимать эту монету повсеместно. Без малейших споров. По номиналу полновесного русского серебряного рубля!

Кузнецов от удивления выронил перо.

— Принимать⁈ Матушка великая княгиня, да ведь казна понесёт чудовищный убыток! Мы станем отдавать казённые товары за сию дрянь?

— Ни единого золотника казна не потеряет, Никита Степанович, — тонко, с едва заметной лисьей улыбкой парировала Екатерина. — Слушайте дальше. Принимать порченую монету надлежит беспрепятственно, но… не пускать её обратно в оборот! Всю до единого рубля изымать, свозить в опечатанных бочках в подвалы Петропавловской крепости и Рижского замка и аккуратно актировать за подписью комендантов и купцов первой гильдии!

Великая княжна повернулась к царю, и в её взгляде сверкнула поистине дьявольская проницательность.

— Пусть дядюшка Фриц чеканит. Пусть выбрасывает свои фальшивки миллионами. Мы извлечём всю его порченую массу с рынков, спасём наших купцов от разорения и сохраним веру народа в царское слово. А затем… — Она выдержала паузу, наслаждаясь оцепенением присутствующих. — А затем, когда война окончится нашей неминуемой викторией, государь… Когда прусская армия будет разбита, а Фридрих приползёт просить мира… вы не станете требовать от него территориальных уступок или пустых контрибуций. Вы просто выкатите перед его носом эти самые бочки, с подробнейшими реестрами, штемпелями Шпандау и свидетельствами Эфраимов. И предъявите дядюшке Фрицу сии пять миллионов рублей к оплате, полновесным, чистейшим серебром, до последнего талера и под угрозой самых серьёзных последствий. Он заплатит, государь. Он вывернет карманы до последней нитки, чтобы скрыть свой позор.[1]

В Малом кабинете повисла звенящая, мертвая тишина.

Канцлер Кузнецов смотрел на юную великую княгиню с нескрываемым уважением, а Павел — с немым восхищением. А затем… тишину разорвал громоподобный, оглушительный хохот Петра Второго.

Император вскочил с кресла, с силой хлопнув обеими ладонями по столешнице так, что подпрыгнули надломанные монеты.

— Молодец, сестричка! Какова хватка! — Царь шагнул к невестке, сгреб её в медвежьи объятия, оторвав от пола, и смачно расцеловал в обе щеки. — Слышал, Никита Степаныч? Слышала, матушка? Вот она, голова государственная! Мы из воровской монеты сделаем петлю на шее прусского короля, да ещё выставим его мошенником перед всею Европой!

Раннэиль медленно поднялась. В её глазах светилась глубокая, почти материнская гордость. Она подошла к Екатерине, ласково коснулась её волос и тихо, проникновенно произнесла:

— Благословляю тебя, дитя моё. Теперь я спокойна за Россию и за семейство наше.

Фике смущенно опустила ресницы, пряча торжествующий блеск зрачков. Первый, самый главный экзамен в своей жизни она сдала с блеском.

* * *

— Я не солгала ни единым словом, матушка, и…

— Я не о том, Катя. Ты поступила правильно и очень мудро — для столь юной особы. Но жизнь рано или поздно научит тебя лгать или говорить полуправду.

— Хотелось бы, чтоб сие случилось как можно позднее.

— Главное запомни: никогда не лги тем, кого любишь. Сие есть хуже всякого смертного греха. Благодари бога этого мира за то, что нынче уберёг тебя от такой напасти.

Юная невестка подняла на Раннэиль грустный взгляд.

— А коли поставят перед вовсе страшным выбором?

— Тогда запомни иное: если ставят перед выбором между плохим и ужасным, значит, тебе сознательно не показывают иных вариантов. Ищи их. Или кого другого попроси найти — как Петруша нынче тебе верный путь указал.

— Спасибо, матушка, за урок. Право же, грех такое говорить, но вы мне ближе родной матери стали…

[1] Именно так и поступила в реальной истории императрица Екатерина Вторая.

Глава 19

19

На границе Курляндии, под серым весенним небом, уже гремели полковые барабаны.

Король Фридрих в синем простом сюртуке, забрызганном грязью по самые борта, стоял на холме близ Полангена, глядя в подзорную трубу на простирающиеся на восток бескрайние курляндские равнины, поросшие редким кустарником.

Рядом с ним на взмыленных конях замерли его полководцы: Винтерфельд, Левальд, Циттен и лихой кавалерийский бригадир Зейдлиц. Позади холма, мерно скрипя амуницией и щетинясь лесом штыков, разворачивались двадцать четыре прусских батальона.

— Курляндия должна пасть так же стремительно, как Силезия, — отрывисто, рубя воздух ладонью в замшевой перчатке, вещал монарх. — Никаких затяжных осад. Кавалерия сбивает заставы, обходит Митаву с севера, отрезает пути к Риге. Пехота идет форсированным маршем. Мы берём замок, разоружаем дворянство и ставим свои гарнизоны прежде, чем курьер доберётся до Петербурга.

Генерал-лейтенант Левальд, старый, битый служака с лицом, покрытым сеткой сизых