Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Что началось в зале, описать было невозможно.

Сначала раздался изумленный ропот старых юнкеров, затем по рядам прокатился согласный, яростный гул купцов, ненавидевших берлинские пошлины, и наконец председатель ландтага, граф фон Вальдбург, рухнул на одно колено.

— Виват королеве Наталье! Долой берлинских кровососов! Мы с вами, государыня! — закричал он.

Восточная Пруссия, задыхавшаяся под тяжестью гогенцоллернского ярма, радостно ухватилась за шанс разорвать связь с королём, которого крепко и не без некоторого основания заподозрили в безумии.

* * *

В то же самое время в уютном бельгийском городке Спа, славившемся своими минеральными водами, карточной игрой и полнейшим отсутствием морали, происходило событие куда менее благородное.

Герцогиня Иоганна Ангальт-Цербстская, изгнанная из Санкт-Петербурга за самое бездарное исполнение шпионажа на всём белом свете, нисколько не раскаялась в содеянном. Она не поехала к мужу в Штеттин, нет. Что вы, там же скука смертная. Напротив: глупая, тщеславная женщина решила, что раз её дочь Фике стала супругой наследника русского престола Павла, то кредит её маменьки теперь бесконечен. В Спа и Аахене герцогиня развернулась на широкую ногу. Она снимала лучшие особняки, скупала парижские кружева тюками, содержала любовников и проигрывала в фараон баснословные суммы.

Итог был закономерен: векселя Иоганны на сумму в двести сорок тысяч талеров — дамочка развернулась во всю ширь своей души и глубину фантазии — в течение всего лишь одного месяца заполнили карманы всех ростовщиков от Франкфурта до Антверпена. Герцогиня изумляла фантастическими тратами даже записных картёжников и мотов. И расплата за это наступила одной не самой прекрасной ночью.

Карету герцогини, возвращавшейся с очередного бала, тихо и слаженно окружили два десятка всадников в неприметных серых плащах. Офицер с холодными цепкими глазами вежливо, но непреклонно распахнул дверцу:

— Мадам, его величество король Фридрих ожидает вас в замке Кюстрин. Именем закона вы арестованы за неуплату долгов коронным кредиторам.

Иоганна даже не успела закатить истерику: её пересадили в наглухо заколоченный дорожный возок и помчали на восток под конвоем прусских гусар.

Спустя три дня в Потсдаме король Фридрих, взбешённый известиями о побеге собственной жены, лично вывел на бумаге ядовитые, убийственные строки. Его месть русской короне должна была ударить в самое сердце Зимнего дворца — по маленькой немецкой принцессе Фике, осмелившейся забыть о его интересах.

'Моя дорогая София. Или, возможно, вы уже екатеринизировались на русский манер? Так вот: уведомляю вас, что ваша дражайшая матушка, герцогиня Иоганна, задержана прусскими властями за мошенничество и долги на сумму свыше двухсот тысяч талеров, кои она наделала, прикрываясь вашим статусом.

Ныне сия легкомысленная дама содержится под замком в цитадели Кюстрина. Однако моё терпение истощается. Если вы, дитя мое, немедленно не вспомните, чей хлеб вы ели в Штеттине, и не докажете свою преданность дядюшке Фрицу реальными делами — ваша маменька по требованию кредиторов отправится в общую тюрьму. С публичным позором, в кандалах, по этапу. И поверьте, госпожа герцогиня проведёт остаток своих дней в одной камере с берлинскими мошенницами, воровками, детоубийцами и грязными потаскухами, стирая солдатские штаны за кусок гнилого хлеба.

Ваша задача проста: вы находитесь в покоях великого князя Павла. Говорю прямо, без двусмысленностей: мне нужны копии тайных рескриптов русского кабинета, планы развёртывания лифляндского корпуса и чертежи новых верфей. Если нужные мне сведения поступят к Пасхе — долги вашей матушки будут прощены, а сама она отправлена в Цербст с пожизненным пенсионом. Если нет… готовьтесь оплакивать её и свой позор.

Фридрих Rex'.

Письмо отправилось в Россию, естественно, окольными путями, но должно было достичь юной великой княгини самое позднее через десяток дней. Фриц решил подождать. Времени у него в достатке.

* * *

В Малой библиотеке великокняжеского крыла пахло старой кожей переплётов, пчелиным воском и крепким чаем с мятой. Но великой княгине Екатерине Алексеевне — Фике — было не до ароматов. Она сидела у секретера, судорожно вцепившись пальцами в край тонкого листа прусского письма. Лицо юной супруги наследника престола было не просто бледным — оно отливало синевой мертвеца. Губы дрожали мелкой, неудержимой дрожью, а дыхание вырывалось из груди прерывистыми, свистящими толчками.

Долговая тюрьма. Кандалы. Грязные шлюхи и воровки, к которым поволокут её мать. Тщеславную, глупую, суетливую и вечно недовольную Иоганну, но всё-таки — мать! Позор на всю Европу. Позор, который несмываемым пятном ляжет на неё саму, на её отца и младшего брата, на имя великой княгини, на её брак с Павлом…

И плата за это избавление — стать шпионкой. Предать.

Фике зажмурилась, ледяная испарина выступила на лбу. Предать кого? Матушку Анну, которая лично учила её тонкостям придворной политики, одаривала драгоценностями и обнимала, как родную дочь? Предать Павла, чьи глаза светились тихим восторгом, когда они вместе склонялись над чертежами уральских заводов и новой лаборатории Ломоносова в Академии наук? Предать молодого, но грозного царя Петра, сделавшего нищую заштатную принцесску фактически второй дамой в величайшей империи мира?

Если она согласится на шантаж Фридриха — её рано или поздно вскроет тайная служба Никиты Кузнецова. И тогда — монастырский подвал, вечное проклятие и гибель. Если откажется — мать будет брошена в страшную тюрьму на глазах у всего христианского мира… за мошенничество и долги…

Дверь библиотеки распахнулась без доклада. На пороге стоял император.

На государе был расстёгнутый суконный преображенский кафтан, ботфорты со следами весенней грязи, а в руках он держал стопку адмиралтейских карт. Царь зашёл проведать брата, но Павла в комнате не было — за столом сидела лишь его супруга.

Пётр сделал шаг и внезапно замер. Его глаза, видевшие малейшее движение человеческой души, мгновенно ухватили неестественную, окоченелую позу Фике, синеву её сжатых губ и лихорадочно смятый в тонких пальцах документ.

— Катя? — голос царя прозвучал неожиданно тихо, но в этой тишине зазвенели струны скрытой тревоги. — Что с тобой, сестрица? На тебе лица нет.

Фике вздрогнула, словно от удара хлыстом. Она попыталась встать, спрятать письмо в складки платья, но пальцы не слушались её. Колени подкосились. Она покачнулась, судорожно глотая воздух, и, если бы Пётр не шагнул вперед одним пружинистым, неуловимым движением, перехватив её за плечи, рухнула бы на паркет в глубоком обмороке.

Царь бережно опустил её в кресло. Его ладонь легла на лоб девочки — лоб пылал.

— Дыши, Катюша, — негромко, властно произнес Пётр, и в