Тень императора - Елена Валериевна Горелик

Фике посмотрела на молодого исполина снизу вверх. Перед ней стоял самодержец всероссийский. Тот, чьего гнева боялись даже могущественные сенаторы. Тот, кто мог одним росчерком пера отправить её на плаху или в ссылку.

И в этот миг юная принцесса совершила свой главный жизненный выбор. Тот самый, определивший её судьбу в этом мире на десятилетия вперёд.

Она не стала юлить. Не стала прятать бумагу. Екатерина разжала сведённые судорогой пальцы и молча, глядя царю прямо в глаза расширенными, полными слёз и отчаянной решимости зрачками, протянула ему письмо прусского короля.

— Читай, государь, — едва слышно, одними побелевшими губами прошептала она. — Суди меня.

Пётр нахмурился. Он взял лист, подошёл к окну и быстро пробежал глазами колючие французские словеса Фридриха.

Тишина в библиотеке длилась целую вечность. Слышно было лишь, как за стеклом мерно падает с крыши тяжелая капель. Фике замерла, ожидая вспышки той самой страшной петровской ярости, о которой ходили легенды и которую, по слухам, сын унаследовал в полной мере.

Но ярости не последовало. Пётр медленно опустил письмо, повернулся к невестке… и вдруг издал короткий, хищный, искренний смешок.

— Вот так братец Фриц! — с неподдельным восторгом воскликнул царь, постукивая свёрнутым в трубку письмом по ладони. — Игрец на флейте, мать его через забор! Каков шельма! Тюрьма… шлюхи… долговая яма… Король с таковой фантазией — прямо беда для страны.

Он подошёл к застывшей в оцепенении Фике, присел перед её креслом на одно колено, оказавшись с ней вровень, и заглянул в заплаканные глаза девочки:

— Ты чего испугалась-то, дурочка? Чего дрожишь, будто зайчонок под кустом?

— Маменька… — всхлипнула Фике, и первые горячие слёзы брызнули из её глаз. — Он бросит её в тюрьму, государь… На весь мир позор… А я… я не могла предать вас! Не могла предать Павла!

Пётр улыбнулся — широко, открыто, обнажая крепкие белые зубы. Он мягко, по-братски потрепал её по холодной щеке:

— Умница, Катюха. Настоящая русская царевна. За то, что не утаила, за то, что прямо принесла — поклон тебе от меня и великая благодарность. Другая бы вертеться начала, юлить, а ты кремень. Отец мой таких любил.

Царь поднялся, оправил кафтан и снова посмотрел на письмо:

— А насчёт Иоганны… Маменька твоя, конечно, дура, прости господи. Наделать долгов на четверть миллиона талеров — это даже для французских маркиз чересчур. Но сия дура — мать русской великой княгини. Потсдамский капрал не смеет марать честь нашей фамилии долговыми ямами!

Пётр наклонился к Фике, и в его взгляде заплясали весёлые чёртики.

— Мы с тобой, Катенька, сыграем с дядюшкой Фрицем в одну презабавную игру. Он хочет сведений? Он получит сведения! Ты станешь писать ему каждую неделю. Сама. Своей рукой и с тайными пометками, коим тебя, скорее всего, учили. Точно по тем черновикам, кои мы с матушкой и Никитой Степановичем станем тебе составлять, — царь весело подмигнул невестке. — Мы скормим ему, свину потсдамскому, отборнейшие помои! А чтобы он не тронул твою непутёвую матушку…

Пётр усмехнулся той самой опасной усмешкой, увидев которую, иноземные послы срочно бежали отписывать своим государям о том, что Россия вот-вот пойдёт войной.

— Сегодня же тайный курьер повезёт во Франкфурт вексель на двести сорок тысяч талеров от Домов Таннарил и Маэдлин. Да, я ведь не только император Всероссийский, но и государь альвов, имею право им приказывать. Мы выкупим все долги твоей маменьки до единого медяка. Тихо, через подставных лиц. И когда Фриц решит помахать перед носом Европы расписками Иоганны — окажется, что оные принадлежат… русской короне! А саму твою маменьку наши люди аккуратно выкрадут и спрячут в тихом швейцарском углу, где она станет пить козье молоко до конца дней своих и забудет дорогу к карточному столу.

— А… коли не забудет?

— А коли не забудет, так клистир ей пропишем, с чем-нибудь живительным, чтоб не сиделось за ломберами да фараонами.

Фике смотрела на деверя широко распахнутыми глазами. Кошмар, только что казавшийся концом света, на глазах превращался в блестящую, сокрушительную ловушку для прусского короля.

Она медленно поднялась с кресла, вытерла слезы рукавом платья и низко, с глубочайшим благоговением поклонилась государю.

— Я всё сделаю, братец. Каждое слово напишу, как прикажешь.

— Вот и умница, — Пётр ласково хлопнул её по плечу. — А теперь умойся да вели подавать чай с калачами. Павлушка скоро с обсерватории вернется — негоже, чтоб муж застал молодую жену зарёванной. А то, чего доброго, решит, будто я тебя за что-то отругал.

Фике — нет, не Фике, а Екатерина Алексеевна — слабо улыбнулась сквозь слёзы.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Спасибо… брат.

В свои неполные пятнадцать она уже понимала, что рано или поздно жизнь научит её лгать и притворяться. Но сейчас именно нежелание делать сие её и спасло. Осталось лишь положиться на слово нового родственника, что он спасёт её непутёвую маменьку.

Глава 18

18

Ни в чём не повинная фарфоровая чашка — из драгоценного сервиза, подаренного когда-то Людовиком XV покойному отцу — с глухим сухим звоном разлетелась в пыль о массивный гранитный косяк камина. Его величество король Пруссии изволил гневаться.

— Змея! — орал Фридрих, не обращая внимания на испуганно заскуливших у его сапог левреток. — Подколодная схизматическая гадюка! Дочь прачки и плотника с короной! Прусская королева… Чёрт бы побрал тот день, когда покойный папенька затащил меня под венец с этой стервой!

Король задыхался. Лицо его пошло багровыми пятнами, тонкие сухие губы брызгали слюной, а парик съехал на ухо. В кулаке он судорожно комкал депешу кёнигсбергского бургомистра, доставленную загнанным насмерть эстафетным курьером полчаса назад.

— Она созвала ландтаг! — взвизгнул монарх, круто разворачиваясь к застывшему в дверях Винтерфельду. — Собрала сословия! Вышла к юнкерам в драгунском мундире, выхватила палаш и объявила меня сумасшедшим! Меня! Законного короля и её венчанного мужа! И эти кёнигсбергские свиньи, эти продажные торгаши и тупоголовые остзейские бароны упали на колени и закричали: «Виват королеве Наталье!»

Генерал-майор Винтерфельд сокрушённо опустил глаза.

— Хуже того, сир, — осторожно подал он голос. — Доносят, что её величество огласила перед ландтагом тайну Шпандау. Она прямо заявила рыцарству,