Приключение в Зиму - Катарина Ёлохова

Мне не пристало возиться с этим юношей.

Как, впрочем, не стоило появляться в пределах этого замка второй раз за сутки. Не потому, что меня кто-то может разоблачить: я меняю обличия, как перчатки, и ни один мой лик не повторяется. А потому, что сдерживающая печать ещё не успела напитаться магией и теперь не может в полной мере сдерживать мою силу.

Я ощущаю это по тому, как под моими подошвами расползается густая чернота. Она впивается своими алчущими щупальцами в грязную землю, окровавленные камни, иссохшие деревья, вытягивая из них последние остатки жизни. И совсем скоро доберётся до умирающего птенца.

Если он, конечно, не опередит мою разрушительную силу и, наконец, не придёт в себя.

— Ну же, — несильно толкаю его в предплечье, пытаясь расшевелить, — не вынуждай меня задерживаться тут дольше положенного. Прими свою истинную суть. Не противься ей.

Скайлор, разумеется, не реагирует, продолжая вести свою внутреннюю борьбу с первозданным огнём. Он отчего-то думает, что тот жаждет его поглотить.

Я имею сомнительное удовольствие слышать все его несуразные мысли, которых столько, что на миг удивляюсь, как они все помещаются в его дурной голове.

А его сила всего-то хочет перестать быть жалкой искрой. Она рвётся обернуться пожаром, для которого это хрупкое умирающее тело слишком долго служило тесной клеткой.

И если этот закоренелый упрямец не оставит своих попыток подавить собственное пламя, оно окончательно выжжет его изнутри, превратив в горсть углей, из которых ему уже не восстать.

Мне неоднократно доводилось видеть, как погибали такие, как он. Не от чужого клинка. Не от ядов. И не от страха. А от собственного упрямства.

Они до последнего вздоха подавляли в себе эту силу. Не позволяли ей сделать то, что следовало: сжечь прежнюю оболочку, обратить израненную плоть в пепел и воссоздать из него новую. Более стойкую. Более сильную. Способную вместить в себя первозданный огонь, который с каждым пройденным циклом становится лишь мощнее.

В этом и заключается вся жестокость и совершенство природы фениксов: чтобы возродиться, им нужно отказаться от всего, что их удерживает. В том числе и от тяги к жизни.

Но есть у этой силы и иная цена: с каждым перерождением она забирает часть воспоминаний, а вместе с ними — часть чувств. Иногда — и часть самой личности.

Чем чаще феникс проходит через новый цикл, тем больше теряет самого себя.

Именно поэтому в других мирах их используют как оружие, лишённое страха, сострадания и жалости. И каких-либо других моральных ориентиров. К тому же их кровь считается эликсиром, продлевающим молодость. И если об этом хоть кто-то прознает, на Скайлора откроется охота. За ним начнут гоняться существа не только из этого мира, но и из других.

На самом деле мне нет до него никакого дела.

Мне было любопытно наблюдать за ним: за тем, как при всём своём внешнем бахвальстве, безрассудстве и импульсивности он всё же обладает необычайной крепостью духа. Прямо как у живучей твари, которая приспособится к любым условиям, даже к рельефу подошвы уже наступившего на неё ботинка.

Даже сейчас, когда любой другой давно бы отправился прямиком в Колыбель, он продолжает цепляться за жизнь. Вспоминает Лиаду. Собирает всю свою силу в кулак для того, чтобы встать.

Только у него уже ничего не выйдет. Его тело парализовано. Внутренние органы один за другим отказывают. Остались только борющийся разум и несгибаемая сила духа.

И только за это, как бы это ни звучало, он заслуживает моё уважение.

Он далеко не тот сопляк, каким я счёл его вначале.

— Знаешь, — я склоняю корпус вперёд, нависая над ним тяжёлой тучей, — из всех нитей, что плели Ткачихи, мне довелось увидеть множество развилок судьбы.

Я лениво растягиваю губы в подобии улыбки, сам удивляясь тому, что решил поболтать с ним «по душам».

— И практически во всех из них судьба не свела тебя с Лиадой, — провожу ногтем по подушечке пальца, оставляя неглубокий порез. — Ты то сворачивал с тракта, то разводил дураков в карточных играх, то попадал в какую-нибудь передрягу. И только на одной-единственной нити встретился с ней.

Я подношу палец к его приоткрытым посиневшим губам и выдавливаю несколько капель своей алой крови ему в рот.

Мне не стоит этого делать: если моя кровь его окончательно не добьёт, то навеки свяжет нас троих.

Лучше бы мне бросить его здесь. Оставить умирать.

Но…

Это сделает Лиаду несчастной. А я не хочу, чтобы она страдала.

— Представляешь? — криво усмехаюсь. — Тебе выпала редкая возможность: встретить Лиаду, быть рядом с ней, любить её. Неужели ты и от этого отмахнёшься?

«Твоя кровь на вкус как…» — доносятся до меня отголоски его мыслей.

— Моя кровь — единственное, что сейчас не даст тебе умереть, — выпрямляюсь я и отстранённо смотрю на его разбитое лицо. — Она станет приманкой для твоего первозданного огня, которую он непременно захочет поглотить, и тем самым не позволит ему окончательно тебя разъесть изнутри.

Я медленно поворачиваю голову на звук шагов, доносящийся из глубины коридора, что ведёт прямиком на эту тренировочную площадку. И узнаю их раньше, чем энергию тех, кому они принадлежат: сюда идут Лиада и её… единомышленники. На сей раз назову их так.

— Но это небескорыстная услуга. Запомни. — Перевожу внимание на сдавленно хрипящего Скайлора. — Тебе придётся отплатить за неё тем, что ты никогда не позволишь Лиаде оплакивать себя. Не сегодня. Не когда-либо ещё.

В глубине его сознания вспыхивает нахальная усмешка, сопровождаемая глупым, самоуверенным обещанием: «Никогда. Она никогда не проронит из-за меня ни слезинки».

А после всё его тело неестественно выгибается, издавая громкий, влажный хруст.

Каждая кость в его теле, каждая мышца и каждая вена — всё это перекраивается заново. Безжалостно. Словно невидимые прядильщики вспарывают его прежнюю суть и переплетают её в ином порядке.

На миг я допускаю мысль, что он не выдержит. Что я переборщил, когда влил в него свою кровь. И он напрасно погибнет.

Я отступаю на шаг, наблюдая за тем, как его плоть горит. Сначала слабо — золотисто-алыми всполохами, что пробиваются из-под век, из многочисленных порезов и тяжёлых ран. Затем — оглушительным, всепоглощающим пламенем, от которого я невольно прикрываю лицо рукой.

Снег вокруг нас превращается в пар. Камень чернеет и расходится глубокими трещинами. Воздух раскаляется до предела, отчего кажется: ещё немного и стены замка