Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

В отсутствие жены принимаю самостоятельное решение: купить себе в подземном переходе очки для чтения, но не могу вдруг вспомнить, плюс у меня или минус, – спрашиваю у брата, что обозначает, скажем, минус – близорукость или дальнозоркость? Он, редкий случай, затрудняется с ответом, но зато читает мне долгую лекцию об устройстве глаза вообще – я же вынужден с тем же вопросом звонить в Лондон жене.

Миша все у себя в квартире обустраивает сам, но обращаться с тонометром – он приходит измерять мне давление – никак за несколько лет не научится.

Не захотел он и мобильной связью себя сковывать – единственный в Москве, у кого нет мобильного телефона, что большие неудобства причиняет в дни моей от него медицинской зависимости: как найти его, когда совершает он многочасовые прогулки (брат предпочитает передвигаться по городу пешком, если не на велосипеде).

Младший брат много времени потратил, чтобы обрести большую физическую силу, служба в армии – служил он по-настоящему – далась ему легче, чем можно было ожидать, зная его ребенком; он и в армии не изменял своим привычкам, жаль, не захотел ничего о временах службы написать, но в этом нежелании тоже весь он. Моих вредных привычек у него не было и нет, в свои восемьдесят он приезжает к нам на дачу на велосипеде.

Я бы с еще большей легкостью признавал его преимущества передо мной, имей он успех, а успеха у младшего брата – при совсем другом образе жизни – не больше моего, а ведь его-то в лени не упрекнешь, – другой разговор, что сам же он и жалуется на то, что работается ему медленно.

И я с грустью думаю, что в той семье, в какой мы с ним росли, на всех пришелся один-единственный короткий и забытый успех отца.

В моей нынешней семье – я считаю и отдельно, в другой стране живущую падчерицу – успех есть и у мамы, и у дочери, но вправе ли я им завидовать, если в родной моей семье никто ни дня не работал так, как ежедневно трудятся жена моя и падчерица?

Но в той семье, которой с прошлого еще века нет, мой младший брат Миша не только самый трудолюбивый (наш отец говорил про него, ребенка: «Маленький трудолюбивый человечек»), образованный (прочел книг втрое больше, чем отец, мать и я, вместе взятые) и оригинальный (хотя оригинальности никому в нашей семье не занимать), но и по человеческим качествам самый лучший – кто еще с такой охотой приходит на помощь кому-либо – и не только самым близким людям. А я вот кому и чем сейчас могу помочь, при всем желании… Впрочем, брат бы сразу сказал, что у такого, как я, эгоиста и нет такого желания, – преувеличивает?

Чаще, чем следует, упоминаю про свой возраст. Но я-то хотел, чтобы возраст был здесь не автором, конечно, но персонажем – одним из тех нескольких Я, что представляют меня в этом тексте.

Я же не только намерен был рассмотреть себя в себе, но и себя как персонажа, которого вижу-наблюдаю на протяжении многих лет. Я персонаж, чья жизнь начиналась со Второй мировой войны – и продолжается-завершается во времена, когда мир – весь мир, вернее, весь думающий мир – напряжен перспективой войны, равной которой история не знала по масштабу общей для всех опасности.

Мой младший брат, нарисовав ребенком какую-нибудь картинку, интересовался мнением родителей – родители, как недавно напомнил мне он сам, воздерживались от частых нам похвал («Да, между нами говоря, – заметил он тут же, – и хвалить было не за что») – и, не услышав похвалы, спрашивал их: «А для моего возраста?»

Не получается ли, что и частым напоминанием о возрасте спрашиваю о том же самом? Но мне кажется, что в данном случае возраст – условие эксперимента.

Все главное я отложил на старость – подсознательно (исходя из постепенности, но все же развития своего) ждал-надеялся, что с годами стану готовым для решения задач, которые прежде лишь намеревался себе ставить.

Собственно, в старости, оказавшейся долгой, но не бесконечной все же, я приблизился к тому себе, каким бы хотел-надеялся стать. Но времени для доказательства этого тезиса, скорее всего, уже не хватит.

Я прожил в рукописи без скольких-то дней год – уходил в нее от ежедневности тревожных мыслей, но входил-то с ними, ассоциативно они, наверное, затаились.

Я много говорил о неутраченных иллюзиях, но есть и направления мыслей, иллюзиями не затронутые, – и трезвость иных мыслей меня самого не радует, но других мыслей взамен этим ищу – не нахожу.

Несколько лет назад в магазине, занимающем почти весь первый этаж нашего городского дома, услышал упрек-сообщение одной молодой дамы, пожелавшей выпить кофе за столиком у большого, на проспект Мира выходящего окна, – упрек, обращенный к продавщице: «У меня круассан неподогретый…»

Я бы не смог – меня никто и не спрашивал, за сумасшедшего приняли бы – объяснить, что́ до истерики рассмешило старика, вообще впервые узнавшего про существование круассанов только накануне пятидесятилетия, правда, на родине круассанов – в Париже.

Ну не рассказывать же про очереди за мукой, в которых стоял первоклассником – в одни руки выдавали ограниченное количество, – и в школе с пониманием относились к тому, что дети стоят в очередях вместе с кем-нибудь из родителей, подменяя того, кого не отпускают со службы.

Я никогда не голодал, но как дитя войны не способен органически выбросить сырок, чей срок годности истек.

Жена сердилась, когда после пожара на даче, успокаивая ее, я повторял: «А если война?»

Естественный вопрос к себе после финальной точки в повествовании: а дальше-то что?

Но мне кажется, что сегодня вопрос «а дальше что?» объединяет меня и с новорожденными, и с теми, кто слишком уж успел привыкнуть к подогретому круассану; правда, мне хотелось бы и понять, до какой степени готовы они за этот свой круассан биться или, по крайней мере, сопротивляться обстоятельствам-силам, намеренным оставить их без оного.

Выливая каждое утро вчерашнюю чайную заварку в траву возле крыльца, я проникся сюжетом жизни яблони, которой, как и мне, и всем, предстоит наступающую за осенью зиму выстоять.

Не в том для меня интрига, что не узнаю, кто посадил ее, – интрига в невозможности узнать (спросить не у кого), что, кроме молнии (а почему и не молния?), могло расщепить ее ствол у самого основания – или правильнее сказать будет, до основания?

Никакой второй якобы пораженной полиомиелитом ноги нет,